Не прости

Торх озадачился вопросом, отчего воздух в храме всегда тяжёлый. Во время свадеб, похорон и наречения новорождённого ребёнка именем почти всегда многолюдно, потому что на такие события принято приглашать как можно больше гостей. Но сейчас прихожан мало. Торх бросил взгляд на Эно. Тому, судя по бледности, тоже было не по себе, что неудивительно: развод мало кому дарил хорошее настроение. Когда подошёл его черёд, Торх подошёл к алтарю и поставил размашистую подпись, после передал перо Эно. Тот сделал тоже самое, и они, выслушав заключение, что ныне семьи Лилоев больше нет, почти бегом бросились из храма, опережая Вальдара. Эрлон остался в храме. Снаружи моросил мелкий противный дождь, но Торх с наслаждением вдохнул промозглый воздух. — Даже не знаю, поздравлять ли тебя. — Он посочувствовал скорее себе, чем отцу, помня, что, точнее, кто именно подтолкнул того решиться расторгнуть брак. Хлой Харро ему решительно не нравился. — Любые дела нужно доводить до конца, иначе они камнем тянут на дно, — улыбнулся Вальдар и расправил плечи. Ему, может, и радостно, но не Торху, на чьих глазах только что развалилась пусть иллюзорная, но семья. Видимо, на роду у Лилоев написано расторгать браки. Эно отрешённо смотрел вдаль, порой кривил рот. — Спасибо, что согласился пойти свидетелем со стороны Эрлона, — поблагодарил его Торх. Эно вздрогнул и заморгал. — Ох, не стоит, правда. Мне нравится твой… Эрлон, и мы общаемся в приюте для бездомных, когда нам обоим позволяет время, — признался он. Склонив голову, шепнул: — Он скучает по тебе. Меньше всего Торху хотелось споров о родительской любви, и он сменил тему: — Тебя проводить? — Нет, то есть да… — Раздражало, когда кто-то не мог определиться с желаниями. Эно споро решил: — Проводи, но не ко мне, а к тебе. — Почему — ко мне? — удивился Торх. В ответ Эно скосил глаза в сторону Вальдара и ответил, когда тот отошёл. — Хорошо. Следовало позаботиться об экипаже, тогда бы не пришлось терпеть на себе множество взглядов, липких и ощупывавших. Наверняка по городу завтра поползут сплетни. Эно не воспротивился, когда Торх приобнял его за талию, напротив, прижался крепче. Уж не затем ли, что захотел поддразнить чету проходивших мимо Алтеров, в частности сплетника Илле? Если и так, то напрасно: тот брёл, опустив голову. От былой осанки не осталось и следа, шаг не уверенный, а шаркающий. — Добрый день, — не удержался Торх. — Добрый! — Кейн широко улыбнулся, в очередной раз породив желание выбить ему зубы. — О, ваша семья вновь стала целой? Ну поздравляю! Только… — он окинул взглядом с ног до головы Эно, — приодеть его надо. Если омега дурно выглядит, значит, его альфа либо беден, либо жаден. На Илле он денег не жалел. Тому невероятно шёл терракотовый берет со страусиным пером. Что за камень сверкнул, Торх не разобрал. Черноволосым и темноглазым шли все цвета… Илле походил на роскошно одетую куклу. В Эно, чья шерстяная накидка на плечах изрядно износилась, а опушка — истрепалась, куда больше жизни, убедился Торх. Он даже головы не опустил, напротив, взглянул своему насильнику прямо в глаза. — Если омега дурно выглядит, не исключено, что у него есть гордость, чтобы не принимать подачки от вытершей о него ноги мрази, — выпалил он прежде, чем Торх успел открыть рот. Слова, которые тот хотел бросить Алтеру, вмиг вылетели из головы, а может, и не подобрались, и их заменил только скрежет зубов из-за накатившей бессильной злобы. Когда, когда Эно успел стать колючим — настолько, что в Илле пробудилась жизнь, и тот встрепенулся и часто заморгал? В этот миг и час пришло — проклятье — время выбить ровные зубы, чтобы ублюдок перестал их скалить! Торх отпустил Эно… …и разжал кулаки, когда тот встал между ним и Кейном Алтером. Эно прав: для драки не время и не место. Ничего, кроме штрафа, она не принесёт — жаждавших зрелищ зевак собралось много. — Идём! — Торх пожевал губы, после, взяв Эно под руку, увёл прочь от поганой парочки. Отойдя на такое расстояние, чтобы Алтеры не услышали, пояснил: — Если хочешь, не прости, но в моём доме тебе делать нечего. Провожу, так и быть, до твоей квартиры. — Вместо возражения тот пошатнулся и закусил губу. — Тебе, судя по всему, нужно к Бувсу. — Не надо… к Бувсу. К тебе… пожалуйста! Торх вздохнул. Подобную сцену мог разыграть Илле, и из-за склонности к притворству он ничего, кроме неприязни, не порождал, невзирая на красоту, которая в отношениях между двоими, как выяснилось, далеко не главное. — Тогда зачем ты это устроил? — не удержался Торх, злой больше на себя за то, что ноги сами несли его в сторону дома. Он был вынужден остановиться, когда Эно неожиданно обмяк. — Когда я говорил это, не думал о тебе. Хотя к тебе мои слова тоже применимы, но… — тот замолчал, когда толстяк из канцелярии, держа в обоих руках двух крохотных пёсиков, медленно прошёл мимо в сопровождении чернокожего слуги, — я намекал на Илле. Неубедительное оправдание. И глупое… — Брось лукавить. Он как кукла молчаливая… — Именно, как кукла. Он раньше был гонорливым, но живым! — Эно стал не только язвительным, но и обрёл привычку перебивать. — Боюсь представить, что со мной было бы, если бы отдали меня за Кейна. Не зря, ой не зря день, когда расторгались браки, назывался «проклятым»! Неприятности сулили не только разводившимся, но и тем, кто находился рядом с ними. Торх был готов догнать бывшего приятеля, ударить в спину, повалить на землю и бить башкой о булыжник мостовой до тех пор, пока тот не обмякнет. А если ублюдок окажется живучим, просто-напросто удушить — за то, что покусился на того, кто связан с Торхалом Лилоем! — Торх, — во взгляде Эно сквозило беспокойство, — с тобой всё в порядке? Если уж ему видно неладное, значит, и другим тоже. — Да! — Торх взял себя в руки. — Идём… …подальше от посторонних глаз. Весь дальнейший путь Эно молчал, и его слово, даже случайное, не могло породить вспышку ярости. Торх с нетерпением нырнул в нутро дома и, отдав нужные указания Кетцу, отправился в кабинет. Отца на месте не оказалось, что ожидаемо: он намеревался отметить обретённую свободу от семейных уз, точнее, пут, которые не приносили пользы, но связывали по рукам и ногам, с Эндро Пулло. Взяв почти полную бутыль с янтарным содержимым, Торх направился к столу. Сев, он так и не раскупорил её, только облокотился на столешницу и замер. Сердце ухало, как в миг расставания с невинностью, когда Торх, наслышанный об альфьих неудачах во время первого раза, боялся, что сделает что-то не так — то, что надолго отвернёт его от постельных утех. Первый любовник мог как посмеяться над ним, так и открыто разочароваться. Сейчас он понял, что решение отца отвести его в бордель — правильное. Проститут взял инициативу на себя, потрудился разъяснить, что нужно делать, и Торх после его время от времени навещал, пока он не оставил «ремесло» в «Трёх лилиях». Повертев в руке рюмку, Торх отставил её. Сегодня лучше остаться трезвым… Вынув из ящика папку, он разобрал документы, перепроверил счета… …и с облегчением оставил это занятие, когда Кетц доложил, что спальня и вода для мытья готова. Спрятав документы и заперев ящик на ключ, Торх покинул кабинет и едва ли не бегом бросился наверх. Как мальчишка, честное слово, влюблённый отрок! Сладостное волнение накрыло его, когда он замер у двери спальни Эно и вслушался в возню за ней. Услыхав шаги, было отпрянул, но, осознав, что повёл бы себя более чем глупо, застыл и не шелохнулся даже тогда, когда в скважине заскрежетал ключ и в проёме показалась светлая голова. — Я… — Торх закусил губу, — хотел пригласить пообедать до того, как… Он сильно сомневался, что Эно поверил в глупые оправдания. Тот далеко не глуп, иначе не зажил бы самостоятельно без мужа, а, подобно Илле Иллису, превратился бы в куклу, красивую, но безвольную. Звать на обед — это обязанности Кетца, а провалами в памяти Эно никогда не страдал. — Не хочется, — прошелестел тот. Мгновение — и губы искривились, — но нам торопиться некуда. Обедай спокойно. Торх не смог не отметить и бледность, и то, как Эно вцепился в косяк. Торх потянул носом. Омежий запах, ничем не заглушённый, несколько сильнее, чем раньше, но неприятных ноток, выдававших болезнь, в нём не ощущалось. Дверь закрылась, и он некоторое время стоял перед ней. Опомнившись и упрекнув себя за глупое поведение, Торх спустился. Есть не хотелось, и он с трудом запихнул в себя пару печёных картофелин, начинённых грибами и мясом, после отправился в спальню. Кетц учёл все пожелания. Улыбнувшись, Торх сбросил одежду, ополоснулся успевшей остыть водой и улёгся в постель голым, поёрзал, ощутив, как тонкий шёлк ласкает его тело… Время позволило расслабиться, и Торх смежил веки. Благо на ближайшие день-два ничего важного не запланировано, и он спокойно мог не только подремать, но и уснуть глубочайшим сном — таким, чтобы никто не смог растолкать… Торх открыл глаза — отнюдь не оттого, что услыхал ни стук в дверь, ни тихие шаги. О том, что кто-то стоит за дверью, ему подсказало чутьё. Набрасывать на плечи халат он не стал — не имело смысла — и поднялся в чём был — нагим. Он затворил дверь за торопливо шмыгнувшим в спальню Эно и, вернувшись к постели, сел на неё и обхватил голову руками. В своё время Торх противился браку, но утехи по договорённости даже вообразить не мог. Если до расставания он знал, что́ нашептать на ухо Эно, то теперь не мог подобрать слов. Может, следовало обнять?.. …да только если он это сделает, даст понять — в первую очередь себе, — что соскучился. Эно сел рядом, обдав запахом, ещё слабым, но всё же желанным. — Простыня… — слабо улыбнулся он, погладив алый шёлк. — Раньше она мне казалась пошлой. Подарок Эндро Пулло Лилои не успели опробовать до того, как разбежались. — А теперь что изменилось? — уточнил Торх, глядя в зелёно-карие глаза, чтобы поддержать разговор. — Не знаю, — Эно вытянул ноги в полупрозрачных — он помнил о слабости Торха, и это не могло не порадовать — чулках, — но почему-то я начал смотреть на вещи иначе. Меньше всего хотелось думать о возможном влиянии Эндро Пулло. Хватит горечи от осознания, что всё могло быть по-другому. К этому дню родился бы сын, если бы… …Эно не избавился от ребёнка. …Торх не признался в том, что натворил. …и не противился бы браку. Он вздохнул и, обняв согнувшегося и схватившегося за живот Эно, притянул к себе и уткнулся носом в темя, вдохнул желанный запах, размышляя над тем, за что судьба поиздевалась над ним. Быть вместе они не могли, но и расстаться — тоже. Бережно уложив Эно, Торх лёг рядом. Как себя вести, оба не представляли, разговор не завязывался. Только и осталось пропускать светлую прядь между пальцами, глядя, как та завивается, и слушать собственное сердцебиение… О начавшейся течке известил даже не ударивший в нос запах, а дрожь в теле Эно. Тот торопливо завозился с поясом халата, который, как водится, отказался развязываться. Торх было помог и в нетерпении едва не разорвал треклятую тряпку, как узел, наконец, поддался. Полы он развёл неторопливо, оголяя один участок тела за другим, любуясь гладкой кожей и напряжёнными потемневшими сосками. Вид белоснежного кружева на чулке на бледно-розовой коже едва не свёл с ума. Казалось, чресла лопнут от напряжения. Хотелось немедленно войти в Эно, резко, рыча, и тот, судя по напряжённому члену и дрожи, сам этого хотел, но Торх не животное, в конце-то концов!.. Дилемму разрешил Эно, попросту раздвинув ноги и шепнув: — Пожалуйста… Торх не заставил себя ждать и, пристроившись между его бёдрами, мазнул напряжённым до предела концом между ягодицами и вошёл в сочившийся смазкой вход — резко, глубоко, с рыком; ощутил, как тугая плоть обжала его конец. Эно обхватил его бёдра ногами, ладонями уцепился в плечи. Торх толкался резко вовсе не оттого, что желал причинить Эно боль. Всё, что он мог себе позволить — это короткие отрывистые поцелуи в губы, висок, но не ниже. Эно истосковался не меньше его. Немного времени понадобилось, чтобы он выгнулся, задрожал, обжимая собой раздувшийся до предела узел, плотно — до боли, сладкой, подарившей экстаз. Расслабившись, бессильно откинулся, часто дыша. Проклятье, неудобная поза для вязки. Только и осталось, что над ним нависнуть и рассматривать припухшие, яркие губы немногим бледнее простыни и подрагивавшие веки, а также часто бившуюся жилу на шее… Похоть, резко нахлынувшая, скоро отступила. Всего пару раз Эно задрожал в сухом экстазе, после расслабился и выпустил из себя член. Торх откатился и уставился в потолок. — Ты в порядке? — уточнил он. Неловкая тишина порядком надоела. Эно посмотрел на него зелёно-карими, удивительно яркими на фоне алого цвета и от страсти глазами. — Да. — Он перекатился на бок, но не потому, что захотел отвернуться от Торха (напротив, упругие ягодицы, влажные от семени, ласкали взгляд), а чтобы дотянуться до лежавшей на прикроватном столике салфетки. Взяв её, вытер сначала живот, плоский, после пах, гладко выбритый — дань нынешней моде. Закончив приводить себя в порядок, занялся Торхом. Тот мыкнул, когда ткань коснулась кожи. Теперь, когда застоявшееся плотское желание схлынуло, вернулась способность здраво рассуждать. Перекатившись на живот, Эно подобрал свалившийся на пол халат и принялся рыться в карманах. Даже вид упругих ягодиц не привлёк внимание Торха так, как действия. Найдя искомое, Эно сел, раскупорил флакон, вытряхнул пару пилюль и забросил их в рот. — Чтобы предотвратить последствия, — пояснил он будничным тоном, будто совсем недавно не цеплялся за Торха, обвивая ногами; будто не вздрагивал раз за разом в сухом экстазе и не обжимал собой узел — крепко-крепко. И ответных поцелуев словно и не было. Ощущение одного целого оказалось иллюзорным. Торх и Эно остались по разные стороны жизни. Даже в ожидании новой волны вожделения они не обнялись, хотя и улеглись плечом к плечу. Ждать пришлось недолго. Эно задрожал и прильнул к Торху, зарылся пальцами в бороду и потянулся к губам. Тот охотно ответил. Потерзав губы, легонько куснул мочку, пососал её. Добившись ответного вздоха, припал к шее… Торх отпрянул, закусив губу, крепко — до боли, чем породил беспокойство. — Что случилось? — уточнил Эно. — Я причинил тебе боль? — Нет, — выдохнул Торх, глядя в широко раскрытые, потемневшие от желания глаза. Чтобы не объясняться, торопливо устроился между бёдрами Эно и, приподняв ягодицы и забросив ноги себе на плечи, пристроился ко входу и толкнулся. Ему нравилась эта поза — за то, что позволяла рассмотреть любовника, а также запускать пальцы под чулок; во время коротких передышек касаться кружева, ощущая их нежность, или ласкать член. Теперь же вид бессильно откинувшегося после экстаза Эно, струйки эякулята, стёкшей по члену на аккуратно выбритый лобок породил чувство горечи — оттого, что Лилои хотя и в одной постели, но не вместе. Этот раз — последний, когда они занимались любовью лицом к лицу, решил Торх, ожидая, пока они расцепятся. После он возьмёт Эно сзади. Он отвернулся, когда тот после второго соития потянулся за пилюлями, и закрыл глаза. Передышка получилась довольно долгой, и Торх успел задремать, пока Эно не прижался к нему сзади и потёрся пахом, давая понять, что снова готов — настолько, что даже ласки взял на себя и, усевшись сверху, осыпал короткими поцелуями грудь, живот. Даже решился на то, что раньше у него приходилось выпрашивать. Сердце Торха ёкнуло от мысли, вызван ли такой порыв похотью от течки. Или Пулло надоумил Эно брать инициативу — точнее, член — в свои руки? Минет получился, как и раньше, довольно неумелым. Значит, Эно ни на ком не учился, и Торха это порадовало. Всё… …могло… …быть… …по-другому. Эта мысль ела поедом, отравляла то, что происходило, хотя Торх упорно гнал её. Не выдержав сладкой пытки, он, как и обещал себе, взял Эно сзади, попросту вздёрнув ягодицами кверху… В какой миг тот оказался под ним, он и не вспомнил. Глаза, цвет которых стал едва различим в полумраке, припухшие губы… …и откинувшаяся голова, открывшаяся шея с часто бившейся жилой в пик сильного — самого сильного за сегодняшний вечер — экстаза, накрывшего одновременно их обоих. Привкус крови во рту первым дал понять, что случилось то, чего Торх боялся. Помочь друг другу оказалось дурацкой затеей. Общие дети Лилоям не нужны. Обоим стоило научиться жить без постельных утех. Другие-то, например, Эрлон, могли подавить плотское желание! Телесное облегчение утехи, может, и принесут, но в душе останется только горечь. Торх, терпеливо ожидавший, пока узел не опадёт, зажмурился и стиснул зубы. Он открыл глаза, когда Эно, вздрогнув в сухом экстазе, убрал с его плеча руку и прикоснулся к шее — аккурат к месту, где красовались крохотные багровые отметины от клыков. — Я не заметил, как… — выдохнул Торх. Глупое оправдание, но ничего другого не шло в голову. — Это было сильнее меня. — Помолчи, — оборвал его Эно. Одно короткое словцо, а чувств породило бурю — гнева, злости на самого себя за то, что поддался инстинкту. Расцепились они нескоро. Когда это случилось, совсем стемнело, а о свече никто не позаботился. Да и передышкой ничто не помешало воспользоваться — есть хотелось неимоверно. Торх, кликнув Кетца, принял свечу и приказал принести вяленого мяса. Эно, сидя в постели, трогал шею, отметил он, когда свет разлился по спальне. Он повернул голову, когда Торх, поставив свечу на прикроватный столик, устроился рядом. — Рех Бувс готовит разные мази. Должна быть у него заживляющая, после которой не видно рубцов, — заговорил тот. — Прости меня… Или нет, не прости… Так даже будет лучше. Торх уставился на собственные ладони. Теперь он и Эно должны быть связаны навсегда, да только их даже общий ребёнок не уберёг от разлуки. Метка, оставленная не тогда, когда они были вместе, а теперь, когда решение разойтись стало окончательным в их жизни, не поможет сохранить их семью. — Есть мазь, нет… Какое это имеет значение? До того, как… — Эно всхлипнул. — Мне снилось, что ты делал это. Ему снилось, как Торх его метил… Тот взял его за руку — не для того, чтобы утешить, а вместо слов, которых не смог подобрать в ответ на признание… …точнее, в благодарность — за зародившееся, наконец-то, между ними обоими запоздавшее доверие.