Не прости

Завывания ветра и стук дождевых капель в ставни привели Торха в уныние. Чтобы отправиться в путь по такой погоде, нужно быть безумцем. Придётся здесь застрять и… …раз за разом просыпаться от плача младенца. Торх укрылся с головой. Что, что Хлой Харро делал с собственным сыном, отчего тот так надрывно орал? Плач, наконец, прекратился, и стук дождя успел убаюкать Торха, как дремоту безжалостно оборвали. Всё же следовало уйти ночевать в спальню, пусть и смежную с комнатой, где обитал Хлой. Но нет же, Торх не захотел уступить гостевую Эно, который тоже заупрямился. — Почему он так орал? — раздражённо спросил Торх. — Животик болит! — Эно забрался под одеяло. — Лука помог. Не знаю, что бы мы без него делали. — Давай спать! — Торху меньше всего хотелось слушать россказни о младенце. Он улёгся на бок и закрыл глаза. Упрёки, дескать, у мальца есть родитель и Эно бегать к тому вовсе не обязательно, он оставил при себе. С него с лихвой хватило разногласий, и рвать пусть не любовные, но добрые, хоть и хрупкие отношения одной-единственной ссорой — верх глупости. Невзирая на то, что Лука законопатил щели, ветер ухитрялся в них задувать, и Торх оценил обоюдное упрямство. Гораздо теплее спать, прижавшись друг к другу в поисках тепла. Не исключено, что в иное время ему захочется утех — мягкий запах Эно будоражил кровь, как и раньше. Сейчас, измотанному, ему и думать о них не хотелось. Сейчас гораздо приятнее ощущать тепло объятий и дыхание на затылке… …если Эно, разумеется, не испортит сладостный миг, удрав к Хлою, заслышав крик малыша, совсем недавно родившегося, но уже наглеца. Тот молчал, увы, недолго. Торх, едва успевший задремать, скрипнул зубами. Он сам успокоит мальца, раз Хлой Харро не в состоянии это сделать… Он осторожно убрал руку крепко спавшего Эно, чтобы не разбудить, после сел. Нашарив выделанную овчиной обувь, вдел в неё ноги. Если дверь в нужную комнату обозначила полоска света, то ручку пришлось нашарить на ощупь. Торх осторожно, хотя в тишине не было необходимости, толкнул её. Хлою, видимо, наплевать на собственного сына. Он не проснулся от крика. Даже пресловутое омежье чутьё не разбудило его, когда Торх взял люльку в одну руку, лампу — во вторую. На ступеньке он оступился и едва не свалился. Сердце ухнуло отнюдь не из-за боязни за ребёнка — чем скорее тот замолкнет, тем лучше, — а за себя — калека со сломанным позвоночником, бесполезный кусок дерьма не станет нужен даже собственному отцу. Благо обошлось, и Торх направился в кухню, а из неё — прямиком к чёрному входу. Этим путём ближе до леса. Главное — не разбудить Луку, который задастся вопросом, что его господин забыл на кухне и зачем заткнул за пояс нож. Чтобы отодвинуть щеколду, Торху пришлось погасить лампу и поставить её на пол. Всё равно ветер затушит пламя. Выйдя из дома, он поёжился — уж слишком холодно. Лицо кололи мелкие снежинки. Он различил устлавшее землю тоненькое снежное покрывало. Контуры полной луны казались размытыми из-за туч, и на неё выли волки. Зубы стучали от холода, когда Торх добрался до опушки. Ребёнок уже не кричал, а изредка сипло вскрикивал. Мороз остудил пыл, ребро ножа больно впилось в бедро. Торх — проклятье! — собрался всадить лезвие не в сильного противника, а в беспомощного младенца, который за себя постоять не в силах. Не сможет он это сделать… …а вот оставить на съедение волкам долго решаться не надо. Главное — уйти и не оборачиваться… …да только Торх даже на это не способен, трус треклятый. Поторопиться бы, но нет же — остановился и уставился на волков, приближавшихся к люльке. Много их на одного беспомощного младенца. Почему, почему — во второй раз в жизни — осознание, что натворил, приходит, когда уже ничего нельзя исправить?! Нож, взятый с кухни, сейчас должен послужить для защиты. Ни один зверь не посмеет тронуть Лилоев, а младенец — один из них, хотя Вальдар пока не признал его. Неясно, кто зарычал громче — вожак стаи или Торх. Неясно, чьи глаза налились кровью сильнее. А вот силы, увы, оказались неравны. Торх успел всадить нож в зверя — ровнёхонько до того, как свалился на землю и услышал хруст разгрызаемой волчьими клыками кости… Он задрожал и резко сел. Бедро сильно болело — в том месте, куда вонзились клыки. Торх взялся за шею. В висках стучало очень громко. — Что случилось? — сонно пробормотал Эно. — Кошмар… привиделся, — просипел в ответ Торх. — Спи. Эно заворочался, но не затем, чтобы повернуться на другой бок, а сел. — Вряд ли я усну, — признался он. — Отвык спать допоздна. Неудивительно: Хейц рано открывал книжную лавку. Возможно, сейчас утро — в это время года солнце вставало поздно. Торх улёгся, хотя сомневался, что уснёт. Чем займётся, он не представлял. Придумает что-нибудь, например, запрётся в кабинете и сделает вид, что работает. В этот миг расплакался младенец, и Эно, выпроставшись из-под одеяла, пошаркал к двери. Не к своему сыну он пошёл, а к ребёнку, у которого есть родители… Торх подавил рвавшийся наружу гнев, подобный тому, какой испытал во сне. Вальдар должен сейчас находиться рядом со своим сыном, а не он. Как назло, отец простудился, и Торх «великодушно» согласился сопроводить Эно к папеньке. Малец быстро замолчал и перестал раздражать криком. Торх забрался под одеяло, размышляя, подняться или попытаться уснуть. С одной стороны, делать здесь решительно нечего. С другой… …кошмар мог повториться. Горло сдавило, словно чьи-то руки сжали его, и Торх с трудом вдохнул. В этот миг вернулся Эно уже со свечой в руке. — Ничего не случилось, просто проголодался! — Торх не сразу сообразил, что есть хотел ребёнок, а не Эно. — Скоро будет тепло. Аликар протапливает дом, а Лука греет воду. Ребёнку нужна тёплая… Ребёнку нужна вода, а взрослым будто не нужна. Только и разговоров в этом доме, что о мальце. — Что собираешься делать? — уточнил Торх, сжимая ладони в кулаки. — По-твоему, здесь нечем заняться? — Эно потёр плечи, после вытряхнул из ящика комода коричневый костюм, уже вылинявший, но хорошо знакомый, и отложил. Приподняв подол ночной рубашки и выставив напоказ ноги в шерстяных чулках, замер. — Вышивкой, например. Мой братишка должен носить самые красивые распашонки. В его голосе слышалась нежность, и она породила раздражение. Ни разу Эно не упомянул о собственном сыне, которого сам же загубил, пусть и чужими руками. Словно того и не было в его жизни. Его обида была ещё свежа, когда он пошёл на такой шаг, но теперь-то чувства должны остыть. Не мог же Эно лечь с Торхом в одну постель, если по-прежнему ненавидел. — А я хотел предложить верховую езду до берега Туроса до того самого места, где мы… — Решение пришло неожиданно — уж очень хотелось знать, что ответит Эно. Вздрогнет от неожиданности? Затрясёт головой? Удивлённо распахнёт глаза? — Пикник, конечно, не устроим, но прогуляться вдоль берега сможем. — О верховой езде я даже не думал, — ответил Эно настолько буднично, будто рассуждал о том, что столовые приборы следовало заменить. Подойдя к окну, он открыл створки, распахнул ставни. Холодный ветер и струи дождя дали понять, насколько глупо́ предложение прокатиться верхом. — Дождь не может идти вечность, — предпринял попытку убедить его Торх. — Когда будет хорошая погода… — Когда будет хорошая погода, мы уедем. Хлой понимает, что не может здесь прятаться вечность. Ребёнку нужно дать имя, а в поселковый храм он идти не хочет. Да и мало ли что может случиться с маленьким? Рех Бувс — отличный врач… А сплетникам рано или поздно надоест чесать языки! — Эно захлопнул створки и замер с открытым ртом. Сморгнув, он пояснил гораздо тише: — Про нас с тобой-то болтать перестали. В лавку ходят — не поверишь! — покупать книги. Он ошибся: сплетни ходили, как и прежде. Харро боялись их, и на их страх Торх в своё время сделал ставку. Эно перестал обращать внимание на злые языки сам и убедил в том Хлоя. Таким Торх его не знал… …или не замечал в нём решительности. Скорее второе: однажды Торх решил, что Эно связан с ним по рукам и ногам. Он ошибся, причём жестоко: того не остановили ни узы истинности, ни общий ребёнок, а гордость не позволила ни вернуться к Лилоям, ни просить денег. Напевая, Эно задрал подол сорочки, обнажив полоску между чулками и её краем. Увы, насладиться зрелищем получилось недолго: он резко одёрнул её и уставился на Торха. — Брось, я всё видел, — съязвил тот, после отвернулся и уставился в окно. Не хватало возбудиться до предела, если Эно потеряет стыд. Когда негромко стукнула дверь, Торх поднялся ровнёхонько в тот миг, когда явился Аликар. Улыбаясь во весь рот — стыдиться здоровых белых зубов и на диво крепких клыков чернокожему нечего — и коверкая слова, тот доложил: — Люка говорит принести вам воды. Торх указал, куда поставить чашу, после, умывшись и вычистив зубы, спустился. Ветер по-прежнему завывал, отметил он, выйдя за дверь, и мёл в лицо мокрый снег. Прогулка верхом не доставит никакого удовольствия. Вернувшись, Торх устроился в кресле и прислушался. Детский голос звучал в этом доме непривычно и не услаждал слух, как могло бы быть. Эно должен возиться с сыном, а не с единокровным братом. …В придачу завтрак изобиловал отнюдь не мясом. Пришлось удовольствоваться блинчиками с грибами. Творожную начинку Торх не жаловал, от молока отказался. Лука расстарался не для него, а для того, кто ещё не стал членом семьи. Торх бросил взгляд на нарезавшего блинчик с творогом Хлоя. Когда тот, наевшись и сославшись на желание вымыться и привести себя в порядок, удалился, Эно остался с младенцем. Торх отвернулся и сделал глоток кофе. Маленький ублюдок отбирал то, что должно принадлежать его сыну. Неужели Хлою так сложно было наглотаться пилюль, а Вальдару — вовремя вынуть конец?! Залпом опустошив чашку, Торх отодвинул стул и поднялся. Будет лучше для всех, если он не увидит улыбку Эно, предназначенную не их сыну. Куда там? Если должно произойти что-то дурное, то всё к этому шло как по маслу. Торх не успел сделать и пары шагов, как тот ему преградил путь. — Подержи, пожалуйста, пока я выпью кофе! — Эно просто-напросто сунул ребёнка в руки Торха. — Вот так, чтобы головка не болталась. Тот, сбитый с толку, не успел возразить. Младенец оказался очень лёгоньким. Неужели и Торх был крохой, неспособным поднять голову? Все были такими, и он в том числе, ответил он на собственный вопрос, но с той разницей, что не породил своим появлением на свет ничью ненависть и желание разжать руки — настолько сильное, что те задрожали. Малец хотя и беспомощен, но определённо не урождён дураком. Как пить дать почуял опасность, исходившую от старшего брата, и зашёлся в плаче, надрывном и громком — настолько, что привлёк внимание Хлоя, и тот споро прибежал на зов. Тряся мокрой головой, выпалил: — Что вы с ним сделали?! — Ничего! — Эно взмахнул руками и сбил чашку. Та рассыпалась осколками, а коричневая жижа забрызгала пол. — Он просто держал его на руках и… — Хватит! — Хлой и принялся укачивать. — Ни на мгновение нельзя его вам оставить! Почуял, ублюдок, опасность… — Значит, не надо его нам оставлять. Чтобы ненароком он не свалился головой вниз и не убился! — Торх успел заметить, как широко раскрылись глаза Эно. — Да и ты сам, насколько мне помнится, спрятался здесь, чтобы твой живот не увидели горожане. Нет ребёнка — нет сплетен! Хлой пошатнулся и побледнел, но сына крепко прижал к груди. Эно придержал его за плечи. Торх замер, когда его осенило, что он готов воплотить сон в явь. Лучше всего держаться от брата подальше… Он, не ответив на вопрос, что на него нашло, снял с крючка нужный ключ и отправился наверх. Не мешало бы приказать слугам, которых — хоть что-то хорошее от Хлоя — здесь двое, убраться в кабинете, но Торху слишком сильно хотелось побыть одному. Поэтому он лишь раздвинул шторы и, смахнув пыль со столешницы, уселся за стол. Спиртного здесь он не держал, да и ни к чему оно — пьяный, он мог сотворить то, что навеки заклеймит его в глазах не только Харро, но и отца чудовищем. Откинувшись на спинку кресла, Торх закинул ноги на столешницу и закрыл глаза. Находясь наедине с собой, он намеревался подавить чувства и постараться принять, что в его семье появился не сын, который унаследует шахты, а брат, с которым придётся ими поделиться. Малец не омегой рождён, который стоил всего лишь приданого, а если отец удачно подберёт тому мужа, то и оно окупится. И не бетой, которому наследство без нужды. В старину братья-альфы устраивали поединки. Кто сильнее, тот и забирал блага себе, и их не останавливала гибель родного человека. Торх, считавший, что люди далеко ушли от своих диких предков способностью руководствоваться разумом, ошибся, причём жестоко. Метка, оставленная на шее Эно, — это первый знак, что он такой же дикий, как они. Поток мыслей резко оборвался. Торх направился к двери и отворил её. — Либо входи, либо разворачивайся, только не стой на пороге. — Ты не любил, когда я вваливался сюда! — Эно принял приглашение. Торх закрыл за ним дверь и было вернулся на своё место, но замер. Ему не нравилось сидеть, если собеседник стоял. — Я и сейчас не люблю, — поддакнул он, — но ты не ввалился, если на то пошло́. Он поймал себя на том, что присутствие Эно в кабинете, куда не вхожи посторонние, не раздражало его, хотя должно. — Дай-ка угадаю! — Торх горько рассмеялся. Подняв палец вверх, уточнил: — Ты пришёл, чтобы узнать, что на меня нашло. Я прав? Эно кивнул. Раз хочет знать, то получит ответ… …и пусть убирается, если скажет: «Это же всего лишь сон!» Если бы это был просто сон, Торх не чувствовал бы себя так погано. Кошмар подтвердил, что он никогда не примет единокровного брата, даже если всю жизнь будет держать себя в руках. Своим появлением на свет тот напомнил, что Торх лишился своего сына — и не раз ещё напомнит. Выслушав рассказ со всеми подробностями, в том числе и кровавыми, Эно прошёлся до стеллажа с книгами, замер и ссутулился. — Ты как никто знаешь, что я способен сотворить подобное! — Торх испытал хотя странное, но облегчение. Во второй раз в жизни с его души свалился камень, с лёгкостью способный утянуть его на дно. — Но ты его попытался спасти ценой своей жизни, — голос дрогнул, когда Эно это проговорил. — Не помогло — ни мне, ни ему, — Торх ощутил, как к горлу подступил ком, — ни тебе. — Мне?.. — Я попытался исправить то, что сотворил с тобой, и заплатил высокую цену. Очень… — Отдал Алтеру прибыльную шахту? — Эно развернулся и уставился — нужную привычку он выработал в себе за время работы у Хейца — в глаза. — Больше, — Торх сглотнул горькую слюну, — гораздо больше. Он предпочёл не упоминать о сыне — Эно и без слов понял упрёк. Торх умолчал и о том, что лишил себя возможности идти по жизни вместе с истинным, потерять которого — всё равно, что часть себя. Все слова прозвучат как глупые оправдания, в которые Эно не поверит. Тот и так неприятно скривил рот, словно проглотил что-то мерзкое. — Я просил Ярша остановиться, когда понял, что творю, но было уже поздно. — Вскинув голову и резко взмахнув руками, Эно торопливо добавил: — Я считал, что ребёнок крепко связывает нас, и если избавлюсь от него… — Замолчи, прошу! — Торх потёр виски, борясь с желанием закрыть уши ладонями, словно маленький. Эно добился своего: их пути разошлись… — …но связь между нами так и не оборвалась, — бросил он в лицо опешившему Торху. Действительно, их связал ребёнок, но не сын, а общий брат. По пути из города Торх размышлял, что, если бы тот не родился, он и Эно жили бы каждый своей жизнью и встречались только в течку. Но в конечном итоге они вместе, и пытаться рвать эту связь — глупо. — Стоит ли вообще её рвать? — Торх не ждал ответа на этот вопрос. Эно не отступил, когда он приблизился, только продолжил глядеть широко раскрытыми зелёно-карими глазами; не оттолкнул, когда погладил плечи и, склонив голову, припал к губам. Ни слова Эно не произнёс, но его тело сказало всё за него. Он открыл рот, позволил просунуть между губами язык. Оторвался, но лишь затем, чтобы откинуть голову и подставить под поцелуи шею, на которой красовались ещё не побледневшие шрамы от клыков. Торх поцеловал его прямо в метку, ощутил, как часто билась жила. Эно не воспротивился, когда он его подвёл к столу и, развернув спиной к себе, надавил между лопатками, вынудив наклониться. Торх помнил эти коричневые штаны и, хотя с их завязкой возился год назад, и в этот раз без труда справился и спустил их. Льняное бельё, далёкое от изящества, ему хотелось разорвать — не потому, что оно неприятно взгляду, а потому что мешало подобраться к ягодицам, упругим и округлым. Справившись с ним, Торх сперва огладил, после сжал в ладонях половинки, любуясь, хотя те ничуть не изменились, затем раздвинул и, присев на корточки, лизнул расщелину. Эно охнул, но не сжался, как раньше, а подался навстречу языку, словно пытался насадиться. Значит, готов. Торх, чтобы убедиться, что не ошибся, ощупал его член, твёрдый и горячий. Необходимость снять собственные штаны, которые уже изрядно жали, смазала ощущения, и Торх едва не разорвал ширинку. Спустив их, он мазнул головкой между ягодицами и, любуясь тем, как его естество погружается в розовую плоть, вошёл. Он, не смевший мечтать о соитии, не собирался торопливо брать Эно, желая насладиться происходившим как можно дольше. Тот, увы, его желание не разделял и задал ритм. Подмахивая, оцарапал столешницу. Светлые пряди красиво рассыпались по ней, отметил Торх, одной рукой поглаживая спину Эно, ощущая жар пылавшего от страсти тела сквозь ткань, а второй — лаская член. Чувство, когда кончают вместе; когда плоть, пульсируя, сжимает и разжимает раздувшийся узел, не спутать ни с чем. Торх, поймав в ладонь эякулят Эно, перевёл дыхание. В ожидании, пока они расцепятся, погладил ладонь, на пальце которой поблёскивало обручальное колечко. Перепачканную руку он вытер о собственные штаны. Кольцо с синим камнем Эно не носил. Продал? Тем лучше: Торх выбрал топаз из-за холодного блеска не раз убедился, что тот не подходил Эно. Сейчас бы он подарил другой камень. Какой именно, решить не успел: узел начал опадать — не в течку, в конце концов, случилось соитие. Оба не произнесли ни слова, пока одевались, даже помогали друг другу молча — не потому, что испытывали неловкость, а потому что говорить не хотелось — Торху во всяком случае уж точно. Дождь хотя и прекратился, но его сменил снег, который сыпался с неба белыми хлопьями. Вскоре он растает, а ночной мороз превратит лужи в лёд, по которому в путь пускаться опасно. Дурацкая погода выдалась. Не осень и не зима, а нечто среднее. Это означает, что Эно не вернётся в ближайшее время к Хейцам, а Торх не отправится в шахту. У них будет время обсудить, как жить дальше, а пока… — Я согласен прогуляться верхом, — Эно подошёл к окну и встал рядом с Торхом, — когда распогодится. — А как же скорейшее возвращение в город? — уточнил тот, кладя руку на его плечо. — Думаю, подождёт. Я соскучился по Рыцарю. Эно, вопреки ожиданию, не покинул кабинет, когда послышался плач ребёнка, приглушённый стенами и дверью. Торх обнял его. Поцеловав макушку, уставился на тоненькое снежное покрывало, устилавшее землю, как в кошмарном сне… …который — хотелось в это верить — больше никогда не повторится.