Her ghost in the fog

What? Your God? May he suffocate, may he rot! Clamp the Bible close to me, his book of lies I shall now cast into the sea!.. Carach Angren - Al Betekent Het Mijn Dood

The breeze stank of sunset and camphor My lantern chased Her phantom and blew Their Chapel ablaze and all locked in to a pain Best reserved for judgement that their bible construed... Одноимённая песня

      Он стоял на склоне горы, смотря на заснеженные горные хребты и на лес, покрытый туманом. В лицо бил колкий ветер, в такт колебаниям которого развивались длинные чёрные волосы. Его серые глаза не выражали ничего, кроме пустоты. Ворон на плече, казалось, чувствовал своего хозяина и временами каркал, пытаясь вернуть того в реальность хотя бы на секунду. Но всё, что занимало разумВильяма, - это события, произошедшие несколько лет назад. Каждой клеточкой своего мозга, тела, разума, души – чего угодно – он чувствовал боль и сожаление, которым сопутствовала всё сжигающая на своём пути ненависть и ярость, вскоре сменяемая полнейшим безразличием. Теперь, когда его миссия выполнена, не осталось ничего. Он прокручивал эти воспоминания в своей голове на манер киноленты раз за разом, но не знал, что делать дальше. И вот, как оно было…       Её звали Кларисса. Некогда её семья была довольно влиятельной в их городке (точнее, в том, что от него осталось), однако, свою власть она потеряла, когда свои грязные ручонки Инквизиция к ним протянула. Они были обвинены в ереси и подвергнуты таким изощрённым пыткам, как «аист», избиение кнутом, «стул ведьмы». Хотя и банальным избиением и запугиванием не обделили. После чего их казнили прилюдно, однако, обстоятельства до сих пор скрыты, лишь байки и легенды блуждают из уст в уста богобоязненного люда. Например, рассказывают, как труп матери Клариссы, Изабель, исчез после смерти, а той же ночью волчица скреблась в дом, где раньше жила семья, а отец, Ричард, и вовсе превратился в ворона и улетел. Чего только люди не выдумают, лишь бы не разгневать Инквизицию и не оказаться на месте казнённых. Но, довольно. Клариссу взяли на воспитание в детский приют под руководством сестры-кармелитки Аманды. Там девочка провела своё детство, отрочество и юность. Когда же она стала достаточно взрослая, то решила пойти своим путём, отказавшись от монашеского сана, что логично, учитывая историю её родителей. Она занималась вышивкой, её гобелены, ковры и прочий текстиль продавался не лучшим образом, поскольку в этой местности люди не были особо богаты и зарабатывали, в основном, продажей всякой мелочи вроде кухонной утвари, молока, хлеба и т.д. Её красоте можно было позавидовать: её фигура была изящная, как лилия, а кожа белая, как снег, её осанка, её походка, серые глаза, каштановые волосы, её взгляд, в конце концов, вызывали невольное восхищение - никого красивей её в деревне не было. Однако она никому никогда не отдавала предпочтение, занимаясья своими делами. Пожалуй, в этом и была её беда: поползли слухи о том, что девочка, мол, от родителей недалеко ушла, ведьма она, на шабашах бывает, а дома у неё в подвале целая лаборатория, где она, произнося жуткие богохульные заклинания из гримуаров, призывает себе демонов в помощь, варит жуткие зелья из жира младенцев и крови девственниц. В общем, типичная байка, на которую, однако, были свои причины: например, из её дома действительно порой доносились странные запахи, а вечерами, когда стражник проверял, всё ли в порядке у людей, она не отвечала. Казалось бы, где может пропадать тихая, замкнутая в себе девушка в такое время? И, надо признать, люди оказались правы. Но лишь настолько, насколько позволяло им их собственное невежество и страх перед всеобъемлющей Церковью и Богом.       Её девственным телом хотели обладать все мужчины деревеньки, но всё, что они получали в ответ, - это отказ и убитые мечты. Убитые. Именно такая участь постигла тех трёх хулиганов, что однажды ночью попытались изнасиловать её. Представители «высших» слоёв общества, его самые сливки, надеялись, что им всё сойдёт с рук. Однако, их трупы с перерезанными глотками, найденные на следующий день, говорят об обратном. Но не девчушка сделала это, нет. Но наш Вильям, что вовремя оказался рядом, вступился за неё, попутно совершая месть над своим личным обидчиком, что с детства шпынял его и упрекал в «плохой наследственности». Таким банальным образом: она была в беде, а он её спас, - они и полюбили друг друга, прямо как красавица и чудовище.       Вильям был с детства мальчиком беспокойным, папа его любил выпить, деньги все спускал в местных трактирах, а мама старалась хоть как-то воспитать мальчика и его сестру Элизабет. Бесконечные скандалы, избиения матери, нехватка денег – всё это сказалось на душевном состоянии Вильяма. Чего уж говорить о пожаре в их доме, когда погибла вся его семья… Чудом он выжил, чудом он жил и на чудо надеялся. Священники говорили, что его душа пострадала во время тех событий, но он часто задавался вопросом, была ли у него эта душа вообще. Недавнее тройное убийство не то чтобы не потревожило, он даже глазом не моргнул, перерезая горло своему тёзке, будто так и должно быть. Жестокость, хладнокровие, сожаление, печаль, тревога, страх, ярость, боль и подобные качества и состояния могут характеризовать Вильяма.       О Клариссе сказано уже достаточно. Да, она действительно была ведьмой, вот только её колдовские происки… как бы сказать… не несли в себе вреда. Нет, конечно, к ней обращались люди за помощью: например, сделать своего мужа бесплодным, мол, загулял он; или влюбить в себя какого-то смазливого мальчишку из богатенькой семьи; или отомстить за что-то. В целом, люди в своих желаниях были справедливы. Кларисса же по справедливости и воздавала, но люди слишком приукрашали её ведьминские дела: в девочке не было зла больше, чем в ком-либо из нас. Как можно судить из вышесказанного, у них было много общего: лишённые семьи, нелюдимые, брошенные на произвол судьбы, они выживали, как могли.       Утром они работали, а вечерами гуляли по близлежащим лесам, несмотря на дикий холод, любовались природой, делились своими мыслями, а иногда Шерон даже рассказывала Вильяму о магических ритуалах из гримуаров, что достались ей от матери. В подвале её дома у неё было обустроено что-то вроде лаборатории, где хранились книги, различные ингредиенты, обычному люду неведомые, различные склянки, реторты, перегонные кубы и прочее. Жаль, что ему было далеко до её познаний в оккультизме и алхимии, мог бы получиться «хороший дуэт», как порой думал он.       Однако, всё, что имеет начало в этой жизни, имеет и свой конец. И их союз не стал исключением.       Однажды она исчезла. Просто исчезла. Люди ничего не видели, не знали. Дверь в дом осталась открытой, и местные воришки успели вынести оттуда некоторые вещи (благо, в подвал забраться не смогли, тогда бы их ждал неприятный сюрприз). Священники богобоязненно открестились: «Мы не знаем, где она, но пусть Господь Бог и святой Иоанн направляют её в пути. Мы все знаем, что она нечиста перед Господом и рано или поздно её пришлось предстать перед ним в лице святой Инквизиции. Мы можем лишь молить Марию и всех ангелов и святых в небе о её спасении». Больше ничего Вильям не смог разузнать.       Прошло четыре дня, а от неё ни слуху ни духу. Все мысли его были только о ней, бессонные ночи, круги под глазами, слёзы, тревога – всё перемешалось в больном разуме Вильяма. Он оцепенел. На четвёртый день Вильям решил пойти погулять по окрестным лесам, подышать свежим зимним воздухом и собраться с мысли. «Может, Инквизиция добралась до неё? Не думаю, что они бы преминули похитить её вдалеке от свидетелей просто убить. Нет, это бред. Им нужно всё делать напоказ, чтобы их боялись и трепетали пред ними. Невозможно. Хулиганы? Каждый день она была со мной, я провожал её до дома, а чтобы выбить дверь понадобилось бы не менее пяти стражников. Что? Что тогда? Милая моя Кларисса, неужто ты решила бросить меня? За что? Ах, свежий воздух, морозец…». Воздух доносил терпкий запах камфары, а меж деревьев, казалось, кто-то бродит. Игра воображения, наверное. А он всё шёл и шёл, закутавший в ободранную шубу, не зная, куда держит путь и зачем. Все мысли занимала Кларисса. Сердце билось вдвое сильнее обычного, зубы стучали друг о друга, и казалось, что это было настолько громко, что его может услышать загулявшая стая волков.       Приближалась ночь. На заснеженные деревья падал лунный свет, будто не давая миру пасть во тьму, а звёзды ковром рассыпались по чёрному, словно смоль, небу. Опомнившись, Вильям решил повернуть и пойти домой, благо, он всю окрестную местность ещё в детстве с сестрёнкой исходил вдоль и поперёк. Впереди был небольшой, так что переплыть его в более тёплое время года можно было бы за пару минут, замёрзший пруд, со всех сторон окружённый тяжёловесными дубами, кедрами, ясенями, орешником. Он был ярко освещён лунным светом, будто что-то изнутри притягивало его, как магнит. Началась метель, снег ураганом несло куда-то в сторону гор, а холод пробирал до костей. Казалось, сама природа негодовала из-за чего-то.       И Вильям знал, из-за чего. Плюнув на всякую осторожность, он перебежал прудик и увидел под стволами кедров тело. Он знал, чьё оно. Он знал задолго до того, как увидел Клариссу вблизи. Её тёмные волосы покрыл снег, на молочно-белом лице застыла гримаса боли и ужаса, широко открытые глаза даже после смерти молили о пощаде и помощи, а лицо и тело было в синяках и ссадинах. Изодранное шёлковое платье едва покрывало её остывший труп, а под обломанными ногтями застряла грязь.       Протяжный крик вырвался из груди Вильяма, разорвав ночную тишину. Он, схватившись за голову и сжав её так сильно, будто, казалось, он раздавит себе череп, упал на колени к некогда тёплому телу своей возлюбленной и заплакал. Он чувствовал страшную боль, переполнявшую каждую клеточку его тела. Невозможно было в это поверить: вот, совсем недавно она была жива, они вместе ходили по лесу, мечтали о счастливой жизни где-нибудь в городе, а теперь всё, конец… Ничего этого не будет. Он потерял единственного человека, который его любил и мог полюбить вообще. Единственное, что удерживало его тело и душу на этой земле, теперь лежало на холодной земле мёртвым грузом. «Проснись, я молю тебя, проснись! Господи, где же ты? Пожалуйста, пусть это будет сон, ночной кошмар, пусть она будет жива, молю тебя, ты же можешь сделать так, умоляю, я готов на всё!», - истерически шептал Вильям, обняв бездыханное тело Клариссы. С каждой пролитой слезой, каждой секундой из него уходила жизнь. Нет, конечно, он дышал, но знаете… порой может случиться такое, что ломает человека, меняет его навсегда без какой-либо возможности вернуться назад, делает его полной противоположностью того, кем он был раньше. Нужен лишь толчок, небольшая оказия, и всё, ты другой. Не нужно ждать, не нужно молить Бога, не нужно просить кого-то о помощи: всё происходит само по себе. То же самое произошло и с мальчиком. В одночасье он стал другим, его душа очерствела, в ней не осталось ничего хорошего – лишь тоска, отчаяние и ненависть. Ненависть к тому, кто сделал это. Ненависть к тому, кто допустил это. К Богу, Отцу и Сыну и Духу Святому, Великой Троице, всемогущему и вселюбящему Творцу, в которого так ревностно верят местные люди! «Что? Ваш Бог? Пусть же он задохнётся, пусть же он сгниёт! Его книгу лжи я волкам скормлю!», - неестественно высоким голосом проревел Вильям на весь лес.       Туман опустился на могучие кроны деревьев, так что солнце было неспособно пробить такую плотную завесу. Он лежал неподвижно рядом с Клариссой и смотрел вверх. Ни холод, ни птицы, ни волчий вой не могли побеспокоить его. Трудно даже сказать, мог ли он думать. Но вот слева из-за деревьев показался чей-то полупрозрачный силуэт.       Сквозь оцепенение, охватившее его тело и разум, он узнал её. Пребывая будто в состоянии опьянения, он смотрел на неё пустыми глазами. Она был мертва, её нет. Но вот же она стоит перед ним, в кровавых подтёках и жутким выражением на лице.       Всё ещё пребывая в бреду, он спросил:       -Этого не может быть, ты мертва! Уйди, ичезни! – воскликнул он и бросил в неё камень, тут же пожалев о собственной грубости.       -Милый, я здесь с тобой. Да, я мертва, но я продолжаю жить. Не бойся. – был ответ.       -Если это ты, то скажи, кто сделал это? Что случилось? Почему ты оставила меня? Я был рождён ради тебя, так почему же злой рок встал между нами?! – прокричал Вильям.       -Пятеро священнослужителей. Отец Альфред, Иоанн, Кайл, Зигфрид и Корнелиус. Они поймали меня, завели в церковь, связали и изнасиловали. Я не могла проронить ни слова, я хотела позвать на помощь, но не могла: мой рот был завязан, а тело пронзала жуткая боль. Их грязные руки трогали меня, они… - со слезами продолжала она, - били, душили меня и потом бросили тут. Они сказали, что ведьме нет прощения.       Он уже не слушал. В венах Вильяма бурлила кровь, глаза горели красным пламенем, а сердце переполняла ненависть, мускулы напряглись. Казалось, ещё чуть-чуть, и он взорвётся.       Немного в растерянности, не зная, зачем, они пошарил руками по земле подле трупа Клариссы и нашёл небольшой ключ. Она улыбнулась ему. Всё сразу стало ясно.       Её призрак поплыл по покрытой росой траве куда-то вдаль, медленно и плавно. Не медля, он последовал за ней. Ветки деревьев то и дело били в лицо, ветер пытался остыть горячий пыл мальчика, но не мог. Уже уставший, он, наконец, вышел к деревне, прямо на окраину, к церкви. На улице было утро, тишина покрывала всё вокруг (люди собрались в церкви), а фонари всё ещё отбрасывали бледный свет.       -Кларисса, мы ещё увидимся? – спросил Вильям.       -Никогда ревнивые небеса не похитят наши сердца», - с улыбкой ответила она и, помахав на прощание, растворилась в воздухе, будто её никогда и не бывало. Он знал, что нужно делать.       Они все были там. Пятеро ублюдков. Пятеро клириков. Пятеро насильников, преступивший свой «закон Божий». Они проводили утреннюю мессу. «Жалкие выродки, скоро я воздам вам по вашему «закону»…», - думал про себя Вильям, разливая масло у стены церкви, оглядываясь по сторонам, дабы никто не заметил. Благо, она была деревянная, гореть будет с треском. Что же до обычных людей, то они Вильяма не волновали: несильно-то они и скорбели по Клариссе, ведь она ведьма была. И никому не было дела до того, сколько из этих лицемерных людишек обращались к ней за помощью. При первой же возможности они бы предали её в руки Инквизиции, дай им только волю.       Последний раз он заглянул в окно отец Корнелиус, мужчина лет пятидесяти четырёх, седой, с такой же седой бородой и волосами, держал чашу с вином и облатки: люди подходили одни за другим за причастием, возвращались на свои места и ждали конца мессы. Что-то было во всём этом: некое таинство, что-то мистическое, возвышенное, нечто близкое к Богу, но в то же время и мерзкое: совершалось всё это людьми, чьи руки были по локоть в крови, чья похоть лишила жизни близкого ему человека, чья совесть не терзалась мучительным сомнением относительно совершённого поступка, чьи уста читали символ веры, возносили молитвы к Богу прославляли его, призывали людей к праведной жизни. Наивные люди доверяли этим выродкам, оставленным на земле Господу в услужение, прислушивались к ним, целовали их руки при встрече и боялись, если те откажут им в отпущении грехов. Всё было построено на лжи и страхе. Страхе, что сдерживает людей от их тайных желаний, от совершения греха, который так сладок и желанен, но который является частью человеческой сущности.       -Dominus vobiscum.       -Et cum spirito tuo.       -Benedicat vos omnipotens Deus, Pater et Filius, et Spiritus Sanctus.       -Amen.       -Ite, missa est.       -Deo gratias.       На последних словах Вильям разбил керосиновую лампу о стену церквушки. Огонь распространялся быстро, так что буквально за считанные мгновения поглотил всё здание целиком, распространяя чёрный, удушливый дым вокруг. Вильям стоял и смотрел. Просто смотрел на этот чарующий танец огня. Он слышал их крики, их мольбы, просьбы Богу помочь, спасти их, простить их грехи. Они колотили руками по стёклам, околоченных решётками, смотрели на безучастного Вильяма, бились в дверь, но всё безуспешно. А он лишь смотрел и улыбался, осознавая, сколь ничтожны эти люди, сколь велики их страхи, сколь по-настоящему они грешны, грязны и порочны. Ничто уже не могло их спасти: здание догорало, языки пламени сжигали их плоть заживо «Ite, missa est!», - безумно завопил он и, смеясь, скрылся в лесной чаще.       Прошло четыре года. Вильям странствовал по Англии, зарабатывая на пропитание и ночлег работой то на местных извозчиков, то на пристани, таская мешки с грузами, то просто помогал трактирщику. Но основным его промыслом стало воровство, так что ему приходилось часто менять место проживания. Однажды к нему во время путешествия через лес пристал ворон, прося еды. Было что-то во взгляде этого ворона странное, что-то человеческое, будто он знал всю историю жизни мальчика. Вильям покормил его, и тот стал путешествовать с ним, сидя на плече. Они понимали друг друга, если так можно выразиться, с полуслова, порой, казалось, ворон чувствует своего хозяина. А ещё иногда по ночам Вильям просыпался после очередного полуночного кошмара и, как ему казалось, видел среди деревьев силуэт волчицы, которая просто стояла и настороженно смотрела. Так и текла его жизнь: от города к городу, чтобы не поймали стражники за очередную кражу, от очередной работёнки до другой, тянулись минуты, часы, дни, месяцы, недели, годы…и всё, казалось, теряло смысл.       Недавно она в который уже раз пришла к нему во сне. Она прошептала ему той холодной осенней ночью: «Ты сделал, что должен был сделать, не мучай себя угрызениями совести. Ты знаешь, что ты поступил правильно. Хватит противоречий. Ты сделал свой выбор, ты за него ответственен, ты пошёл своим путём. Скоро мы будем вместе навсегда». С тех пор она не появлялась.       …он стоял на склоне горы, смотрев на заснеженные горные хребты и на лес, покрытый туманом. В лицо бил колкий ветер, в такт колебаниям которого развивались длинные чёрные волосы. Его серые глаза не выражали ничего, кроме пустоты. Ворон на плече, казалось, чувствовал своего хозяина и временами каркал, пытаясь вернуть того в реальность хотя бы на секунду. Но всё, что занимало ум Вильяма, - это события, произошедшие несколько лет назад. Каждой клеточкой своего мозга, тела, разума, души – чего угодно – он чувствовал боль и сожаление, которым сопутствовала всё сжигающая на своём пути ненависть и ярость, вскоре сменяемая полнейшим безразличием. Теперь, когда его миссия выполнена, не осталось ничего. Он прокручивал эти воспоминания в своей голове на манер киноленты раз за разом, но не знал, что делать дальше. Ворон каркал громче и громче, его пронзительный голос разрывал поток ветра на части. Последний раз взглянув на заснеженные леса, горы, поля и на своего пернастого друга он сделал шаг вперёд.