Кома. Книга третья.

      Гарри открыл глаза. Потолок приветливо кивнул в ответ. Голову прострелило болью, шрам задергало. По полу тянуло сквозняком; под спиной почувствовалась слабая вибрация от чужих шагов, и в поле зрения попал край черной мантии. Гарри моргнул. Комната, а вместе с ней профессор Снейп, плавно закачалась, показалось, камни грубой кладки вот-вот начнут сыпаться на голову. Хотелось обхватить череп руками, закрыть глаза и сидеть так до тех пор, пока Хогвартс не остановится. Гарри потер лоб и попытался встать. Конечности не слушались, подгибаясь. Как будто кости превратили в желе.       — Поттер, встать! — рявкнул Снейп.       — Да, сэр, — мученически прохрипел Гарри, пытаясь хотя бы сесть.       Каждое занятие окклюменцией превращалось в пытку. Да и никакая это была не окклюменция. Злобный урод тупо вскрывал ему мозги. Естественная защита сознания, которую Гарри любовно укреплял с четвертого курса, не могла справиться с жесткой атакой тренированного менталиста. Сразу после осознания этого гриффиндорец попытался пожаловаться на зельевара директору, но профессор Дамблдор со словами: «Профессору Снейпу лучше знать», предложил ему сладости и послал играть в плюй-камни. И вот тогда-то Гарри понял, что директор все прекрасно знает и вовсе не стремится научить его защищать сознание, а как раз-таки наоборот.       Последняя надежда на помощь со стороны взрослых рассеялась как дым. Оставался, конечно, Сириус, но тот сам был на нелегальном положении. Да и что он мог против Дамблдора?       — Вы абсолютно бездарны, Поттер! — отчитывал его Снейп равнодушным голосом.       Это отсутствие эмоций, скука, с которой он говорил все эти гадости, просто-напросто вымораживала. Обычно профессор зельеварения всегда эмоционально реагировал на промахи Гарри, одной только интонацией донося все свое разочарование таким тупым учеником, но сейчас… Равнодушные глаза, холодный ровный тон, спокойное лицо — Гарри не понимал, чего ждать. И эта неизвестность вводила в состояние паники.       Взгляд упал на Омут памяти. В голове мелькнула дурацкая мысль: «Может, Снейп случайно слил туда что-то лишнее? То, что делало его человеком?»       Профессор перехватил его взгляд и произнес:       — Уверяю вас, Поттер, там нет ничего, что вам следовало бы знать.       В этот момент раздался стук. Снейп неохотно отступил от Гарри и, взмахнув полами мантии, исчез из поля зрения. Раздался скрип открывающейся двери. Гарри с трудом повернул голову. Старшекурсник со Слизерина что-то быстро и тихо объяснял Снейпу, а тот сосредоточенно хмурился. Видимо, что-то произошло.       Снейп обернулся, посмотрел, как Гарри садится, цепляясь за стеллаж, и после секундного раздумья сказал:       — Ждите здесь, Поттер. Я сейчас вернусь, — и, скользнув взглядом по каменной чаше, добавил, — ничего не трогать.       — Да, сэр, — прошептал Гарри, с трудом поднимаясь на ноги.       Конечно, он не послушался. Как только стихли шаги в коридоре, он метнулся к омуту и опустил лицо в туманную жидкость. Упускать возможность узнать что-то личное о ненавистном профессоре? Нашли дурака!       Гарри был готов к чему угодно: к собраниям Пожирателей, секретным приказам Волдеморта, даже к оргиям и убийствам, но не к тому, что перед ним появится его собственный отец и крестный, стаскивающие штаны со Снейпа. Перед всей школой. К тому, что близкие предстанут перед ним в таком неприглядном — настоящем! — виде… Этого он точно не ожидал.       Гарри еле успел отдышаться, вынырнув из омута, когда дверь резко распахнулась, и в кабинет влетел Снейп. Ему хватило одного взгляда, чтобы понять: неугомонный гриффиндорец не утерпел и полез смотреть воспоминания.       — Что вы видели, Поттер? — змеей зашипел зельевар, разом растеряв все свое равнодушие. — Ну?! Говорите!       — Ничего, сэр, — испуганно забормотал Гарри, отступая от стола. — Простите, я…       — Вы — самодовольный маленький лжец! Вон отсюда! — Снейп незаметным жестом вытащил палочку и направил на него.       Гарри еле успел увернуться от какого-то красного луча, что разозлило Снейпа еще больше. Тот, не глядя, схватил левой рукой какую-то банку со стеллажа и кинул, метя в голову. Гарри снова увернулся — банка разбилась, осыпая осколками и сушеными насекомыми — и бросился к двери. Сзади послышался разъяренный рык. Когда дверь уже почти захлопнулась, его все-таки догнало заклинание Снейпа. Задница зачесалась. С каким-то истерическим весельем Гарри осознал, что его наградили прыщами. Все же фурункулюс — крайне мерзкое заклятие.       Скрывшись за поворотом, он прислонился к стене, тяжело дыша и с грустью думая, как же далеко до Больничного крыла.

***

      — В общем, вот так все и было, — закончил свой рассказ Поттер, неловко переминаясь с ноги на ногу.       — И чем же он тебя приголубил, что ты ушел на своих двоих? — с интересом спросил Вадим, отмеривая какую-то жидкость в мерный стаканчик.       Какое счастье, что вместо мадам Помфри в Больничном крыле оказался Волхов. Показать проклятое место женщине, а тем более дать обработать Гарри бы не смог.       — Фурункулюсом, — стыдясь, признался он, а потом не утерпел и пожаловался. — А еще банку с какими-то мерзкими тараканами кинул. И ступефай, кажется.       — Святой человек! — восхитился Вадим. — Я бы тебе на месте Снейпа обеспечил недельный понос как минимум, а потом обливиэйтом приложил сверху. Чтоб точно никому не рассказал.       Гарри только с досадой вздохнул. Прихотливое и не всегда логичное течение мыслей Волхова часто ставило его в тупик.       — То есть с твоей точки зрения, он что, должен был стереть мне память?! — возмутился гриффиндорец.       Волхов кинул на него долгий серьезный проницательный взгляд и как-то легкомысленно ответил:       — А это смотря что ты там увидел. Прикинь, если я узнаю все твои худшие воспоминания, увижу твое унижение и боль, тебе понравится?       Гарри промолчал.       Вадим предсказуемо принял сторону своего декана и наставника. Что и неудивительно, учитывая сколько времени они проводят вместе и как легко общаются, даже на людях. Правда, как друг выносит отвратительный характер зельевара, Гарри понять не смог и не сможет, наверное, никогда.       Возможно, Вадим даже был в курсе той старой истории. Вон, как странно смотрит. Хотя Гарри трудно было представить себе обстоятельства, при которых гордый и жесткий Снейп рассказал бы такое своему ученику. Вообще кому-либо.       В последнее время Гарри часто подмечал то, что раньше всегда пропускал мимо: все что-то скрывают, у всех есть тайны. Вот и Вадим, очевидно, знал больше, чем рассказывал.       Да, у всех есть тайны. И принять эту аксиому было трудно. У Гарри раньше не было секретов от друзей и до недавнего времени он полагал, что у Рона и Гермионы от него тоже нет тайн. Изменил это мнение Вадим, самый близкий друг, у которого собственных странностей и секретов было море. И, пожалуй, собственная обида на слова и поступки Вадима сейчас казалась детской блажью, глупостью.       Ведь сам Гарри тоже многое скрывал, и особенно — понимание, что от него все, абсолютно все, что-то хотят. А самым огромным, невероятным секретом было то, что он со второго курса знал, кто хочет от него больше всех. Директор Дамблдор имел обширные планы на всю его жизнь. Наличие этих планов Гарри отрицал до последнего, но тот, самый первый, урок окклюменции все расставил по своим местам. И последняя слабая надежда на то, что Вадим ошибается и по своей всегдашней привычке параноит, растаяла как утренний туман.       Гарри помнил первую реакцию на объяснения действий директора — шок. Он, наверное, навсегда запомнит ту ночь: холодный ветер, странно взрослый силуэт Вадима и слова, которые раскаленными гвоздями вбивались в его сознание, заставляя замереть и старательно мотать головой в отрицании.       Уроки клятой окклюменции в нем что-то сломали. Гарри с неожиданной горечью осознал — он теперь один. Он может рассчитывать только на себя. Ну, пожалуй, еще на Гермиону. И Вадима, правда, с определенными оговорками (хотя Волхов от него точно ничего не хотел). Но не на Рона… Абсолютно точно не на Рона. Еще дядюшка Вернон любил повторять: «Предавший раз — предаст и снова».       — Иди сюда, — поманил его Вадим, заканчивая смешивать лечебный состав и вырывая его из мыслей. — Щас намажем и все пройдет.       — Я сам, — буркнул Гарри, неудержимо краснея. Только сейчас он вспомнил, что Вадим предпочитает свой пол. Тот только пожал плечами и с усмешкой протянул ему чашку.       — Да пожалуйста.       Способность слизеринца почти никогда не смущаться жутко раздражала Гарри. Конечно, он целитель… И все равно ему никогда такого не понять. Поттер взял емкость, скрылся за ширмой, намазывая пострадавшее место. Облегчение наступило моментально.       Выйдя обратно, Гарри уже открыл рот, чтобы поблагодарить, но замер, рассматривая Вадима. Он только что понял, что его смущало. С Волховым что-то было не так: непривычно угрюмое выражение лица, грустные глаза и морщинка между бровей.       — Ты сам-то как? — ляпнул Гарри и смутился. — Ну… Я…       — Я? — удивленно обернулся Вадим, словно его никогда не спрашивали об этом. — Спасибо, нормально.       Его взгляд потеплел, знакомо заискрившись лукавством.       — Ты кажешься грустным, — пояснил Гарри в ответ на вопросительное выражение лица и осторожно спросил. — Ты все еще переживаешь о профессоре Люпине?       — Люпине?.. Нет. Возможно, тебе это покажется бессердечным, но нет, я не о нем переживаю.       — А о чем? О Драко? — запнулся на имени слизеринца Гарри, снова мучительно краснея. Уши горели. — Я заметил, что вы… Не очень складывается, да?       — Да, — после долгого молчания ответил, наконец, Вадим, снова грустнея. Задумчиво проговорил, перекатывая слова. — Не складывается… — и вдруг мечтательно и светло улыбнулся. — Я только надеюсь, что мы с Малфоем однажды снова будем вместе. Как раньше.       — Как раньше?.. — озадачился Гарри, а потом вспомнил. А ведь и правда, раньше между ними все было по-другому: они все время проводили в обществе друг друга, постоянно пропадали где-то, часто целовались, не особо смущаясь остальных студентов, постоянно касались друг друга, а сейчас между ними словно кошка пробежала. Жаль, если так. Вадим словно потух.       Но сейчас, глядя на его посветлевшее от надежды лицо, Гарри тоже хотелось верить, что все наладится.