Вслед за безумием

      Блики ранних солнечных лучей танцевали в гуще сонного сумрака на стёклах фоторамок, выставленных в ряд на комоде. Несколько рамок пустовали: недавно из них извлекли фотографии, но, надеясь на удачно подвернувшуюся замену, пока от них ещё не избавились. А с тех, что остались нетронутыми, смотрела хозяйка комнаты и этого огромного старого дома. На самом крайнем слева фото широко, точно пытаясь разорвать свой рот или же умудриться показать объективу камеры все свои зубы, улыбалась маленькая рыжеволосая девочка, смотревшая из-за большого именинного торта с шестью свечами на кремовой верхушке. На следующем фото, что стояло правее, этой девочке было одиннадцать, но взрослая серьёзность уже выписывала на её лице неровные тени. Здесь девочка, стоявшая за кухонной тумбой на стульчике, по локоть пачкала свои руки в муке, пока высокий, казавшейся даже огромным по сравнению с ней, мужчина учил маленькую госпожу Кейн тонкостям кулинарии. Две следующие фоторамки были пусты. Здесь когда-то красовались фото с родителями. А самая крайняя фотография, помещённая в позолоченную рамку с правого края комода, запечатлела счастливую выпускницу Готэмского медицинского университета в чёрной мантии, чёрной квадратной академической шапочке и с дипломом в руках, который она прижимала к своей груди, как нечто самое желанное в её жизни.       Именно эту последнюю фотографию Альберт почему-то разглядывал дольше, чем другие, когда избавил поверхность комода от пыли. Он взял фотографию выпускницы в руки, смотрел на неё, вспоминал день её выпуска, когда она, не успев взять в руки документ об образовании, уже жадно прикидывала варианты работы и искала вакансии психиатра. В тот день его малышка сказала ему, что посвятит свою жизнь помощи людским душам, а её белый халат станет символом веры в исцеление и даст Готэму новую надежду. Надежду вылезти из выгребной ямы безумия, как скажет Виктория годами позднее. Альберт помнил её энтузиазм, помнил, как пылали убеждённостью её глаза, словно это было вчера. А теперь она заставляет себя заниматься родительским бизнесом, который просто терпеть не могла. Что же произошло с его маленькой госпожой? Что же с ней такое произошло?       Сегодня было воскресенье – день, помеченный в мысленном расписании Альберта Блумфайлда словом «уборка». Проводив свою госпожу на работу, мужчина первым делом прибрался в кухне, затем – в гостиной и прочих комнатах на первом этаже. С блеском отстоял поместье в схватке с пылью, мусором и пятнами, как любила говорить Сара Кейн. Обычно после этого она присваивала ему воображаемую медаль, и, если бы все те награды за «битвы с грязью и пылью» были материальными и украшали грудь Альберта, как военные ордена, он бы, даже несмотря на свой внушительный рост, не смог бы подниматься с дивана. Но он всё равно носил бы их как гордость, как дань уважению, как символ любви к госпоже Саре. Да покоится она с миром.       Уборка на втором этаже началась с комнаты Виктории, прежде чем Альберт приступил к самым грязным местам – к ванной и уборным. Обычно у неё было чисто, поэтому Виктория просила Альберта не утруждать себя уборкой её спальни, и Альберт каждый раз, как заглядывал сюда, убеждался в достоверности слов госпожи. И вправду, кровать всегда застелена, даже если девушка торопилась, шторы одёрнуты в стороны, на туалетном столике всё стоит в чутком порядке, а грязную одежду она сама выносила в прачечную в подвале. Но в этот раз затеянная вчера Альбертом стирка была отложена именно из-за того, что одежды Виктории в корзине не оказалось. Может, ей было нечего стирать? На всякий случай Альберт решил перепроверить. Вдруг госпожа забыла? В последнее время она слегка рассеянная и иногда забывчивая из-за своих таблеток, что она пьёт, по её словам, от бессонницы (Альберт то и дело находил в мусорном ведре в её комнате использованные блистеры со странными названиями, которых он раньше не слышал). Хуже не будет, если он проявит заботу. Ведь он для того и живёт в этом доме.       Внимание Альберта от шкафа-гардероба отвлекли разводы на зеркале. Словно по какому-то внутреннему щелчку, не позволяющим оставить эти гнусные пятна на потом, дворецкий мигом спустился за моющим средством и вымыл зеркало до кристального блеска. А уже затем взялся за гардероб, в котором не хотел рыться, хоть Виктория и доверяла ему во всём – сегодня он хотел лишь пробежаться глазами, не оставила ли госпожа Вик чего-нибудь, что ждёт своего часа оказаться в стиральной машинке.       Основу гардероба Виктории составляли платья для ежедневной носки, самых разных цветов и фасонов, а также несколько вечерних платьев на выход в свет, но было в её весьма разнообразном гардеробе и множество других вещей от брюк и юбок до комбинезонов и брючных костюмов. Вик любила деловой стиль, более строгий, в меру кричащий, кое-где обыденный и простой, а цвета предпочитала холодные и пастельные. Ничего ядовито зелёного или вырвиглазного розового вы бы в её шкафу не нашли.       Одна из свёрнутых на задворках верхней полки старых вещей показалась Альберту знакомой. Кажется, это была та самая академическая мантия, оставшаяся со дня выпуска из университета. Альберт даже не подозревал, что госпожа всё ещё её хранит! Он с лёгкостью достал её, им двигало любопытство и стариковское стремление чуть-чуть поностальгировать о былом. Альберт взял мантию за края, тряхнул, вытянув её во весь свой рост, и услышал металлическое звяканье, ударившееся о пол. Под ноги дворецкому упало что-то продолговатое, чёрное, блестящее лакированными гранями. Альберт пригляделся и понял: перочинный нож.       Чёрная рукоять была гладкой, с холодным металлическим шпеньком, а лезвие выдвигалось со скоростью взмаха ресниц. Больше дворецкого не интересовала старая мантия, а ностальгию пришлось прогнать. Альберт был озадачен: зачем его госпожа хранит нож? Откуда он у неё? Не могла же она сама купить себе подобную вещь. А если это так, то для чего он ей? Может быть, в целях средства самозащиты она носила его раньше с собой в Аркхем (ведь в этом жутком месте, как думал Альберт, её за каждым углом подстерегал очередной безумный маньяк, которого упустила «бравая» охрана). А может, защищаться бедная девушка пыталась не от полоумных заключённых лечебницы, а от монстра, что терроризировал её в собственном доме два года? Хорошо, что теперь этого монстра нет, думал Блумфайлд. Теперь он гниёт в земле. Его убили. Закололи ножом... в грудь...       Альберта прошиб холодный пот, а нож в его неожиданно послабевшей руке невольно дрогнул, чуть не выскользнув между большими короткими пальцами. Альберт испугался собственной догадки, принялся отмахиваться от неё, старательно отгонять, как набросившуюся бродячую собаку. Но, как и та собака, эта жуткая мысль, что завладела им, кидалась со звериной яростью, желая впиться в рассудок старого дворецкого своими грязными жёлтыми зубами, чтобы проесть его убеждённость, чтобы выгрызть его слепоту.       Вырисовывающаяся в голове картина произведшего выглядела просто отвратительно, кошмарно, неправильно, и Альберту не удавалось избавиться от свинцовой тяжести в груди. В день смерти монстра, в нервном мандраже вспоминал он, в то самое утро, они с Викторией должны были бежать на другой континент. Всё было решено. Но, после того как она отлучилась за забытыми документами, она вдруг поменяла своё мнение, уговорила дворецкого остаться в Готэме, и в итоге их жизнь стала новой страницей в её истории: страницей без тирана. Он исчез из её жизни после того самого утра, после той её поездки за паспортом. За паспортом, да?       Альберт почувствовал, как заболело его сердце, как оно превратилось в большой сморщенный комок страха и подозрений, сдавленный большой когтистой рукой. Он смотрел на этот нож, словно на проклятую раритетную безделушку, несущую каждому её владельцу лишь смерть и страдания, и он непрерывно думал, загоняя себя в самые гущи ужаса: неужели его маленькая госпожа сделала это? Неужели это она своими руками вгоняла этот нож в грудь пусть и конченного, но всё же человека? Неужели она и есть тот самый убийца, которого все ищут? Могла ли она вообще такое совершить? Альберт твердил себе: «Нет, нет, нет, о, боже, конечно, нет!» Но внутренний голос кричал наперебой упрямому страху: «Он испортил ей жизнь. Она его ненавидела. Она легко могла убить его».       Опустившись на край кровати с ножом, что лежал в его руке, как что-то потустороннее, Альберт случайно коснулся взглядом фотографии с шестилетней улыбающейся девочкой. Пускай он ошибается. О, боги, пускай он ошибается!

***

      Джером очнулся, словно по щелчку пальцев, такому сверхъестественно громкому, пробирающему до костей, когда его совсем не ласково шлёпнули по щеке. Вынужденное пробуждение, такое же вынужденное, как и этот незапланированный сон посреди дня, приветствовало едким светом одиноко раскачивающейся под потолком лампы, однако морщился от этого жгущего роговицу глаз света Валеска всего ничего, и уже скоро понял, что находится в одной из камер. Подавляемые каким-то посторонним звоном в ушах слишком знакомые ему голоса, а также специфичная вонь букета из всей таблицы Менделеева привели Джерома к выводу: он в гостях у своего горячо любимого мешкоголового друга – кандидата устрашающих наук.       Последнее, что отложилось в памяти Джерома, было непринуждённое чаепитие с мистером Тетчем за дискуссией о том, стоит ли посвящать в их план ещё нескольких «одарённых» завсегдатаев лечебницы, которые могли бы проявить себя очень полезными в их будущем представлении. Вкус чая в этот раз был странным, но подумал Джером об этом лишь сейчас, когда попытался встать со стула, но понял, что накрепко привязан к нему. Джером удивлённо вскинул бровью: вот так новость!       Джонатан копошился у койки со своими грязными пробирками, склянками и шприцами, приговаривая что-то про расплату и «сыворотку страданий» – свою новую разработку. Джервис стоял напротив Джерома и сверху вниз смотрел с неподдельным осуждением и разочарованием. Это его ладонь вырвала рыжеволосого из химического сна, но именно она же, как догадался Джером, его туда и провела.       – Джентльмены, – сказал Джером, чувствуя, как где-то в глотке у него засвербела ярость, смешанная с любопытством, – обычно перед началом игры принято оглашать правила. Мне инструкцию забыли выдать.       – О, сейчас я тебе выдам инструкцию, крысёныш, – рыкнул Крейн, дёрнулся и расплескал сомнительное фиолетовое содержимое тоненькой длинной пробирки. Обожжённые веществом места его импровизированных перчаток тут же разъели грязную ткань и оголили кожу рук. – Я тебе эту инструкцию сейчас прямо на твою заштопанную ебучку вылью и посмотрю, как она будет пузыриться!       – Мистер Крейн, прошу, спокойнее, – сказал Тетч. – Дадим нашему другу напоследок доиграть свою роль искусного лжеца. Вы только посмотрите, сколько в его глазах неподдельного удивления, сколько талантливого притворства. Все великие актёры мира удавились бы завистью, а Станиславский сказал бы «верю». Давайте подыграем ему?       – Хорошие мои, – нарочито мягко произнёс Джером, исподлобья зыркая на каждого из тех, кого он рискнул наречь своими товарищами, – я бесконечно рад разнообразить наши приторно сладкие отношения щепоткой перца. Но вы же понимаете: чем быстрее вы мне всё объясните, тем быстрее мы во всём разберёмся.       – Не прикидывайся шлангом, мы всё знаем, – относительно спокойно, как и завещал Тетч, сказал Джонатан, наблюдая за их пленником сквозь призму фиолетовой пробирки. – Тетч выяснил, что ты собрался нас кинуть и сбежать со своей докторшей.       – Пардон? – перекосился Джером.       – Прежде чем доктор Айрис наведалась к Вам, дорогой друг, мне удалось с ней поговорить, и она высказала одно своё намерение, показавшееся мне весьма занимательным, – просветил Шляпник, склонившись над Клоуном. – Она сказала: «Я должна освободить Джерома». Мы с мистером Крейном испытывали смутные сомнения всё это время, с тех самых пор, как наше трио время от времени начало превращаться в квартет. Видишь ли, доктор Айрис была крайне полезна, пока работала здесь, но ты почти не использовал её. Нас с Джонатаном одолевали вопросы: почему ты этого не делаешь, что задумал, какова её истинная роль в твоём плане? А потом вдруг поняли, что в твоей хитрой рыжей головушке может быть припрятано два плана, в один из которых мы с мистером Крейном не вписываемся. Так не пойдёт. – Тетч покачал головой, как обычно качают, когда говорят маленьким детям «ай-яй-яй».       Кончики пальцев Джерома наэлектризовались от злости, мышцы лица сами по себе иногда подпрыгивали в нервозном тике. Вот бы Стрейндж сейчас посмеялся, думал Джером: самое проблемное аркхемское трио, которое, объединившись, заставляет его лысую голову пухнуть, теперь грызётся из-за пустого звука, ударившего в головы двух идиотов. Счастливый день для профессора? Никак иначе!       Лишь несколько секунд Джеромом управляла навязчивая, доводящая до трясучки мысль о том, как сильно он хочет освободиться от наручников и верёвок, оставить лицо Джервиса Тетча на стене, ну а Джонатана Крейна напоить его собственными «эликсирчиками». Но потом Джером быстро остудил голову: эта шутка не смешная, так что незачем пачкать руки и убивать всё ещё полезных, хоть и чрезмерно мнительных друзей.       Комнату сотряс резвый и звонкий смешок, промелькнувший, точно вспышка фотокамеры. Скорее даже усмешка.       – Как интересно... – выдохнул Джером вместе с переполнившей его злостью. Теперь, когда он знает, что сидит на этом стуле без вины, стало самую малость легче размышлять о положении дел. – Я же не ошибусь, если предположу, что моему отрицанию вы не поверите, так ведь? Ну конечно, я ведь тот ещё подлец-хитрец, только и думаю о том, чтобы оставить наивных мистера Тетча и мистера Крейна в дураках. Что ж, в таком случае, – Джером откинулся на спинку стула, поёрзал, устроился поудобнее, будто собирается лицезреть представление, – мне до мурашек любопытно, что вы там для меня приготовили.       Растерянные Джонатан и Джервис переглянулись, взглядом спрашивая друг друга: «Он что, серьёзно? Даже не попытается отвертеться?». Джером уже придумал, как избавиться от оков, а потому решил, что будет неплохо, перед тем как устроить этим двоим хорошую взбучку, дать им возможность поблистать. Ведь они тут все на сцене! Даже актёрам массовки нужны свои звёздные часы.       Джервис приблизился к Джерому, посмотрел ему в глаза, пытаясь зацепиться за что-нибудь ломкое, и произнёс почти полушёпотом:       – Мистер Валеска, Вы же понимаете, что мы действительно убьём Вас, если Ваши намерения были именно такими, какими мы их обрисовали. Вам лучше хотя бы попытаться доказать нам, что мы ошибаемся.       – А думаете, надо? – скалился Джером, нарочно испытывая их терпение.       По стене за спиной Валески медленно поползла и обволокла его высокая скрючившаяся тень – Крейн подошёл к нему, и его мешок вновь сгенерировал ужасно низкие звуки, доносившиеся будто бы со дна глубокого колодца.       – Мне показалось, или ты считаешь нас недостаточно убедительными? Думаешь, мы блефуем? Не хочешь доказывать свою невиновность, что ж... Придётся мне начать с доказательств.       Следующие несколько шагов были произведены со скоростью молнии: Пугало мигом оказался за спиной пленника, задрал рукав майки на его правой руке (сегодня полосатая рубашка на Джероме отсутствовала) и пролил пару маленьких капель содержимого фиолетовой пробирки прямо на запястье Джерома.       Сначала камеру сотряс ошалелый крик, который, точно вспышка света, родился и угас за секунду. Дальше Джером, выпуская громы тяжёлого дыхания то через рот, то через нос, грузно рычал, шипел, как змей, и дрожал, стойко справляясь с болью. Обожжённая кислотой кожа на запястье стала похожа на плавящийся в масле сыр: она пузырилась, темнела, разжижалась, и уже через несколько секунд превратилась в пылающую корочку. Камеру заполонил горьковатый запах сгоревшего мяса.       Долгожданная возможность возвыситься над лидером их товарищества и выместить на нём скопившийся гнев затмила остатки разума Крейна, и теперь он собирался залить это «чудотворное» вещество в рот Клоуна. Джервису пришлось схватить его за руки и буквально отшвырнуть от Валески. Тетч верил, что сейчас он был единственным, кто может разрешить ситуацию мирно. Пускай им и пришлось продемонстрировать серьёзность своих намерений, серьёзными они всё же были лишь на четверть. И Джервис знал, что Джером уже раскусил их.       – Предательство, мой дорогой друг! – гаркнул Джервис в лицо Джерому, пока тот всё ещё содрогался от контролируемой боли и ярости. У обоих глаза были распахнуты так широко, что казалось, будто прямо сейчас выскочат из глазниц и начнут битву друг с другом. – Предательство начинается с неосторожного доверия и ранит сильнее любой кислоты. Вам наверняка знакомо это скверное чувство.       – О, да, друг мой... – лицо Джерома на миг стало каким-то просветлённым, заворожённым. – О, да.       И вдруг его права рука, которая должна была быть окольцована наручниками, а кроме того – парализована болью, вдруг протянулась к лицу Тетча и клешнёй вцепилась в его горло. Джером вскочил со стула, оттеснил ошарашенного Шляпника назад. Крейн сей миг метнулся, вооружившись каким-то шприцом, но Джером левой рукой крепко уцепился за спинку стула и от всей души огрел им своего любимого друга по голове. Потеряв равновесие и упав на пол, Джонатан позволил их выскользнувшему пленнику сосредоточить всё своё яростное внимание только на Джервисе – человеке, из-за которого вся эта несуразица и заварилась.       – Вы идиот, мистер Тетч. Предательство начинается не с доверия, – с губ Джерома сорвался горловой звук, похожий на смесь рычания и шипения, когда он пригвоздил Тетча к стене, отобрал всё личное пространство и впился в его лицо бешенным взглядом, как голодный волк зубами в свежую дичь. – Оно начинается с буквы «п», ха-ха-ха-ха-ха! – Этот смех зазвенел у Джервиса где-то внутри, прямо под кожей. – Я всего лишь раз в жизни решил довериться парочке, как мне показалось, мозговитых ребятишек, ну и одной чокнутой докторше, это уже не важно... И что я получил? Недоверие, сомнения, подстрекательство... Бунт?! – Валеска почти сорвался с места, кинулся на Джервиса, словно забыл, что тот никуда не может от него сбежать. – Вы во мне усомнились, поставили на кон наше общее дело и!.. поджарили мне руку. Мы общаемся, как равноправные партнёры, но я хочу, чтобы вы не забывали, кто тут босс.       Пальцы, облачённые в белые перчатки, впивались Джервису в глотку до самых жил, пока тот пытался повиснуть на руке Джерома, заставить его хватку ослабнуть, пытался ухватиться ртом за последние крохи воздуха, что с трудом просачивались через сдавленное горло к лёгким, и не дать ему себя задушить. Точно, именно это, судя по его нечеловечески горящим глазам, Джером и собирался сделать. В таких вопросах он всегда был серьёзен, в отличие от Джервиса, которого в этот миг охватил необузданный ужас.       Джонатан начал подниматься, кряхтеть что-то, что с трудом можно было расслышать под тканью его маски, явно раздражённый последней репликой рыжего. Джером незамедлительно съездил ногой ему по лицу и вновь заставил упасть ничком.       – Божечки-крошечки, ну лежи ты смирно, не мешай взрослым дядям разговаривать, – посоветовал Джером и вздохнул с разочарованием: – Ох уж эта молодёжь, никакого чувства такта. Так о чём это я? Ах, да, – схватив Джервиса за горло и второй рукой, Джером тряханул его, как старое пыльное пальто, и пригвоздил к противоположной стене. – Итак, любезный мистер Тетч, как будем заглаживать Вашу вину? Может, выдавленными глазами? Или, стойте-ка, дать Вам продегустировать расчудесные коктейли нашего умелого бармена? Не хотите угоститься? За счёт заведения, разумеется.       Запёкшееся в кислоте запястье практически не болело. А может, и болело, но Джером ничего не чувствовал. Ничего, кроме безумной жажды страха, которое он капля за каплей выуживал из Джервиса. Руки почти не слушались его, сами норовили прикончить неверного подельника, в то время как логика подсказывала: «Не надо, он нам пригодится, все люди совершают ошибки».       Тетч успевал издавать лишь задыхающиеся крики и думать о том, что не планировал сегодня умирать. Нет, ещё была надежда найти мирное разрешение конфликта, он был уверен. Мистер Тетч знал одно волшебное сочетание слов, способных что-то переключать в сознании их непредсказуемого друга.       – Доктор... Айрис... она... – силился сказать Джервис.       – Ой, ну хорошо-хорошо, ладно! – выкипев весь без остатка, Джером неожиданно выпустил горло Джервиса и описал круг вокруг себя, снова вернувшись в исходное положение. Тетч, даже не думая упускать удачную возможность, сделал самый глубокий за всю свою жизнь вдох и ощупал шею, словно Джером мог забрать её. – Да, наша певчая Птичка действительно приходила ко мне за тем, что вы там себе навыдумывали. Но!.. Я совершенно бессердечно отказал ей. Снова, чтоб вы знали, – Джером взял с прикроватной тумбочки одну из пробирок и разглядел её содержимое.       Дверь камеры вдруг оказалась выломана (заключённые закрылись изнутри, затевая расправу над своим товарищем), и внутрь залетел дежурный охранник с пистолетом наизготовку, обеспокоенный громкими звуками. Раздражённый Джером, в театральном сокрушении закатив глаза, тут же выплеснул содержимое пробирки ему в лицо. Не только вся камера – всё крыло лечебницы затопили душераздирающие вопли охранника, который вцепился руками в свои глаза и попятился обратно в коридор.       – Живём просто в век невоспитанности! – сокрушался Джером, а затем обратился к очухавшемуся и подпёршему спиной койку Джонатану: – Оу, а что было в той симпатичной пробирочке? А, нет, стой, не отвечай. Мне плевать.       – Чего же Вы молчали, мистер Валеска! – заулыбался Джервис, как ни в чём не бывало, словно минуту назад он вовсе не стоял на грани потери сознания из-за недостатка кислорода. Но он всё ещё выглядел так, будто ему срочно нужна медицинская помощь и парочка громил, способных защитить его от гнева Джерома. – Сказали бы сразу всё, как есть, и мистеру Крейну не пришлось бы прибегать к крайним мерам.       – Во-первых, мистер Крейн со своими «крайними мерами» как раз и облажался. Я смог освободиться от наручников потому, что одна из капель, пролитых на моё запястье, попала на браслетик и прожгла металл, – Джером насмешливо оскалился Крейну, наблюдая за тем, как тот поднимается на ноги и поправляет на голове свой мешок. – А во-вторых, если бы я всё сразу вам объяснил, мы бы так душевно не повеселились.       – Скоро ты докривляешься, Клоун, помяни моё слово, – пообещал пошатывающийся Крейн, усаживая мешок на своей голове.       Джером и Джонатан перекинулись ещё парой ядовитых колкостей, задевающих достоинства друг друга, в очередной раз выяснили, кто из них «бухтящая жопная дырка», а кто «гиенящая заштопанная манда», прежде чем Джервис наконец-то вздохнул спокойно: вот он, мирный исход конфликта, на который он так уповал.       – Если мы действительно продолжаем работать вместе, – сказал Тетч, подбираясь ближе к Валеске, но делал он это очень осторожно, всё ещё не до конца убедившись, что тот не собирается больше разливать за края свою обиду, – если мы не хотим больше допускать подобных недопониманий, и если ты, Джером, и впрямь доверяешь нам, как и заявил... Раскрой нам наконец-то масть карты Виктории Айрис. Расскажи, какие у тебя на неё на самом деле планы?       Признаться, Джером не думал, что это уж какая-то большая тайна, особенно для особо приближённых к нему людей. Он посмотрел на Джервиса со странным любопытством, а затем поддался ухмылке.       – А знаете, парни, вы молодцы, я всё-таки в вас не ошибся, – сказал он, потрепав Тетча по плечу. – Нужно всегда ко всему относиться критически и развивать в себе здоровую паранойю. Никому нельзя доверять. Особенно мне, – и рассмеялся в нос, прогнувшись назад и поплыв корпусом по воздуху, точно бумажный кораблик по резвым волнам ручья. – Вы правы, мистер Тетч, пришло время всё вам рассказать. Но, прежде чем мы соберёмся своей тёплой компанией послушать страшилку о том, как маленькая подбитая птичка лишилась рассудка, но обрела крылья, я должен черкануть несколько финальных строк этой истории. Так уж случилось, что она ещё недописана.       Джервис и Джонатан вновь недоумённо переглянулись (хотя Крейну уже по большей части было всё равно, ведь у него отобрали возможность ещё немного помучить бесящего Клоуна). Остатки злобы на поддавшихся панике товарищей съедали Джерома лишь самую малость. Да, желание выжечь каждому из них глаза за несправедливо искалеченную руку ещё покусывало его, но Джером посчитал себя невероятно великодушным и простил им сегодняшнюю ошибку. Однако лишь в этот раз!       И, когда он развернулся, чтобы покинуть камеру, в которую его, обесчещенного снотворным ядом, притащили без сознания, но из которой он снова выходит Королём Аркхема, Джером торжественно объявил, как вышедший на сцену перед зрителем конферансье:       – Что ж, джентльмены, заключительный акт комедии! Приготовьте свои ладоши. Овации должны быть бурными.       Его густой смех, медленно ускользающий по коридору и превращающийся в отголоски эха вентиляционных расщелин, пополз по стенам, пробираясь в каждую камеру и оповещая всех обитателей психбольницы: приготовьтесь рукоплескать.

***

      Несколько дней Джеймс Гордон провёл в неустанных поисках ниточек, которые приведут его к разгадке затянувшегося ребуса. Он наконец-то взял след и пошёл по нему – по неглубоким следам женских туфель на каблуке, продавленным в чёрной грязи. Дорога, по которой шла подозреваемая, эта смешанная с водой вязкая земля с вкраплениями гравия, была самым лучшим раскладом для детектива, ведь в грязи всё оставалось в своей первоначальной форме. Эта самая грязь и указала ему путь.       Покопавшись в архивах, Гордон выяснил, что Виктория Кейн – единственная дочь Артура и Сары Кейнов – до двадцати лет вела привычную для «сливок общества» жизнь. Будучи листочком на древе одного из знатных родов Готэма, девушка прилежно училась, посещала светские мероприятия, занималась благотворительностью, собиралась получать степень профессора психиатрических наук. Но что-то вдруг изменилось, когда Виктория вышла замуж за Нэйтона Айриса – сына не такой уж богатой (в сравнении с теми же Кейнами или Уэйнами), но весьма целеустремлённой и небезызвестной четы, который проложил себе дорогу наверх своими собственными стремлениями и амбициями.       Гордон вспоминал, зарываясь всё глубже в личные дела и старые выпуски газет: Виктория и Нэйтон были самыми обычными супругами. Он любил её, а она – его, ровно столько, насколько каждый из них мог позволить себе это затратное чувство. Такими эта пара представала на глазах общественности. Но лицо Виктории Айрис на старых чёрно-белых желтеющих фотографиях в газетах отобрало у Джима уверенность. Девушка на всех мероприятиях была подле своего мужа, но смотрела она пустыми безрадостными глазами, а улыбка её была словно нечаянный мазок красной краской на белой бумаге.       Уверенность Джима в том, что отношения между Нэйтоном и Викторией были далеко не такими идеальными, какими девушка пытается их нарисовать, возросла до семидесяти процентов, когда Джим накопал канцелярские заметки о невозбуждённых делах ДПГС. Несколько раз в них мелькало имя Виктории Айрис, и один раз – имя её дворецкого, мистера Блумфайлда. Они обращались по одной и той же причине: обвинения Нэйтона Айриса в домашнем насилии, в избиении жены, в зверском обращении с ней.       «По причине отсутствия аргументированных доказательств, обвинения считаются голословными. В расследовании отказано», – история каждого обращения в полицию Виктории или Альберта была коротка и заканчивалась одинаково. И после такого Джиму стало стыдно. Где же он был раньше! Где был, когда мог разобраться с этим ещё полтора года назад!       Виски помогал ему разгонять центрифугу размышлений, и Джим крутил этот рычаг денно и нощно, откладывая всё, кроме работы, не давая себе практически ни на минуту отвлечься от залежавшегося дела. Сидя под включённым торшером с золотистым абажуром средь ночной темноты комнаты, в которой он спал, ел, занимался сексом, но куда чаще – оценивал подброшенные ему головоломки, Джеймс Гордон пытался спаять найденные звенья цепочки. Если Виктория и Нэйтон играли свою счастливую семейную идиллию на публике, то что происходило между ними за закрытыми дверьми? Она боялась его, раз обращалась в полицию. Или же... она хотела что-то ещё? Заявления о домашнем насилии... В них упоминалось, что жертва заявляла о побоях, которые не могла продемонстрировать. Рядовой ленивый коп точно за это не взялся бы. Но Гордон нашёл это странным, а значит – требующим его внимания.       Если предположить, что Виктория и впрямь страдала от домашнего насилия, выходит, что любимый готамитами политик Нэйтон Айрис был преступником, и оставался им на протяжении нескольких лет, каким-то образом умудряясь сохранять своё имя незапятнанным. От этой догадки Джима трясло, хоть он уже и повидал ни одну и ни две дюжины ублюдков в подобных масках. В таком случае, в чём именно заключалось насилие над женой, если она утверждала, что на её теле нет побоев? Вычурные техники, не оставляющие следов? Пластические операции? Магия? Ох, срань!       Но что, если Виктория Айрис просто хотела выставить себя несчастной жертвой, чтобы упрятать мужа за решётку, оклеветав его и присвоив себе его состояние? Этот вариант не казался таким уж бредовым, потому что подкреплялся фактами: Нэйтона убили, и, ввиду отсутствия завещания, некоторая часть его имущества перешла его вдове, и сразу же после этого обращения в полицию перестали поступать, а Виктория неожиданно стала любящей супругой, сердечно скорбящей по покойному мужу. Она добилась, чего хотела. Загвоздка здесь была лишь в том что Виктории Кейн с её богатой родословной (побогаче, чем у Нэйтона Айриса) нет веских причин, чтобы так вгрызаться в деньги мужа: родители и без того оставили ей немалую долю нажитого добра.       Когда юркая мысль наконец-то добралась до «нажитого Кейнами добра», Джим подумал, что будет полезно проверить истории операций с недвижимостью Айриса и Кейн, так, на всякий случай. Тут Джимбо ждал сюрприз в виде сохранившейся у нотариуса копии документа с переоформленным свидетельством на владение поместья Кейнов на имя Нэйтона Айриса. «Да что за войны они там между собой вели!» – выругался Джим на бумаги, будто они должны были сей миг раскаяться и извиниться перед ним за доставленный дискомфорт.       Тайна этой маленькой семьи хранилась под десятью замками за тяжёлой дверью, отлитой из осмия, но Джим собирался её достать. Если не он, то никто. Что же Нэйтон и Виктория Айрис делали друг с другом? Какие строили козни друг против друга? И кто на самом деле в то утро позвонил в ДПГС и сообщил о найденном трупе новоизбранного мэра – Виктория Айрис или скрывающийся убийца?

***

      И вот эта цепочка вопросов через пару дней привела Гордона в скромную квартирку на окраине района Ковентри, квартирку на третьем этаже довольно сносного кирпичного здания, квартирку, может, и не совсем дорогую, зато тёплую и уютную. Здесь проживала девушка, которая, как надеялся Джим, даст ему ответы на многие вопросы, касающиеся отношений молодой четы Айрис.       – Да, мы с Викторией были лучшими подругами. Ну, я думаю, что были. Может, и остались бы ими, если бы что-то не произошло. Не знаю, что именно. Мы просто перестали общаться.       Двадцатичетырехлетняя Лита Роджино всё ещё была девушкой незамужней, но ничуть от этого не расстроенной. По крайней мере, так она заявляла друзьям и родственникам, обеспокоенным её старательными, но безуспешными попытками обзавестись кольцом на безымянном пальце. Лита всё ещё работала в Психиатрическом центре Готэма, всё так же без изменений стояла за стойкой регистратуры и теперь ходила в ту чарующими своими запахами кофейню недалеко от работы уже с другой коллегой.       Сегодня у неё был выходной, Гордон знал это, поэтому наведался без излишнего конфуза. Роджино никогда не имела дел с полицией, если не считать одного офицера ДПГС, с которым она крутила роман около восьми месяцев назад. Так что увидеть с утра на пороге своего дома детектива полиции было неожиданно, тем более, если он пришёл с расспросами о человеке, которого больше нет в жизни Литы. К лучшему была та потеря или же нет, Лита не знала, но что-то неприятное, горькое всё ещё сдавливало грудную клетку, когда ей доводилось думать, что лучше подруги, чем Кейн, у неё не было до и после.       – Вы, наверное, расследуете убийство Нэйтона Айриса? – спросила Лита. Она принесла детективу чашечку чая и опустилась напротив него в кресло, укрытое тёмно-зелёным пледом. В комнату, которая служила гостиной, сквозь жалюзийные занавески просачивались яркие полосы света и золотили зависшую в воздухе пыль. – Ужасная новость... Надеюсь, с Викторией всё в порядке?       – Думаю, да, – ответил Джим, коротко и обманчиво улыбнувшись, и отпил из чашки. – На самом деле, я не уверен, поэтому и пришёл. Я хотел бы задать Вам несколько вопросов, которые помогут мне разобраться в этом деле.       Конечно же, Лита слышала о случившемся с Айрисом месяц назад. Не было ни единой души в Готэме, кто не подхватил шокирующую новость о смерти только избранного мэра. Но девушка не чувствовала особой трагедии на душе. Она даже не голосовала за Айриса, хотя два года назад сделала бы ровно наоборот. Может быть, даже облачилась бы в линчевателя, патрулировавшего ночные улицы в поисках убийцы мужчины, которым она так восхищалась. Но больше она ничего подобного не чувствовала к Айрису, а причиной смены её взглядов, как позже рассказала мисс Роджино, стала как раз та разорванная связь с Викторией Кейн, которой поспособствовал её брак с Нэйтоном. В конце концов, тот факт, что Виктория перестала общаться с единственной подругой, удивлял Гордона не меньше, чем тот факт, что такая красивая девушка, как Лита Роджино, испытывает трудности на любовном фронте.       – Нет, мы перестали общаться не сразу же после их свадьбы, – девушка отвечала на вопросы детектива, в задумчивом жесте зачёсывая свои густые чёрные волосы назад. – Это случилось, скажем, по прошествии трёх месяцев. Я не знаю наверняка, ведь Виктория ничего мне не сказала, но, знаете, мне кажется, это Нэйтон запретил ей со мной общаться. Уж не знаю, почему. Думаю, он был на такое способен.       – Значит, Вы лично не знали мужа своей подруги? – Джим сделал ещё глоток. Чай был вкусным, с примесями каких-то экзотических фруктов.       – Ну, я напросилась на знакомство на свадьбе, ведь я была подругой невесты, а она всё не хотела ему меня представлять, – Лита сконфужено улыбнулась, вспоминая, какой наверняка выглядела навязчивой в тот день. А потом она вспомнила, как Регина Айрис украдкой кривила губы и закатывала глаза, и улыбаться Лите расхотелось. – Я знала о нём лишь то, что знают все. Я говорю сейчас так, потому что однажды, за пару недель до того, как я больше не смогла дозвониться до Виктории, она сказала мне: «Он другой. Он не тот, за кого себя выдаёт».       – И что это значило?       – Я до сих пор не знаю. Но, понимаете, я не удивилась тому, что она так сказала. Нэйтон не особо нравился ей и до свадьбы. А уж после она могла...       – Секундочку. Не особо нравился? – Джим чуть наклонился вперёд, поставил опустошённую чашку на журнальный столик, в который упирался коленями, и нахмурил лоб. – Как тогда она вышла за него замуж?       – История, взятая со страниц старых и всем известных трагедий: брак по расчёту. У богачей же это в порядке вещей, разве нет? Эту свадьбу спровоцировали родители Нэйтона и Виктории. Она была против, говорила, что не готова выйти замуж за человека, которого совершенно не знает. Я тогда пыталась убедить её, что это не проблема. Сейчас уже понимаю, что городила чепуху, – смуглое лицо девушки заволокла стыдливая тень, будто она сама лично была виновата то ли в смерти Айриса, то ли в том, что стало с Викторией Кейн. – Я действительно думала, что ей ужасно повезло с женихом. Но, если бы я знала, что этот брак будет стоить мне хорошей подруги... Я бы ничего не смогла изменить, да. Но сейчас, по крайней мере, мне было бы не так стыдно.       Случались иногда дни, когда Лита вспоминала о Виктории и думала, как сейчас идут её дела. Она узнавала об её жизни только из новостных колонок, освещающих какой-нибудь благотворительный вечер. И, если честно, теперь, когда Айриса больше не было, Лита подумывала, что подруги вновь могут начать общаться, как раньше. Но, кажется, этого хотела лишь Лита, потому что Виктория, судя по всему, и вовсе о ней забыла, как о платье, которому радуешься, лишь пока оно новое, а потом находится другое, более красивое платье.       Лита предложила детективу Гордону ещё чаю, но он отказался. Тогда она предложила «чего-нибудь покрепче», но его ответ не изменился.       – Вы ведь были её единственной подругой, – сказал Джим. – Наверняка Виктория делилась с вами впечатлениями от своего первого опыта жизни в браке, так ведь? Какие у неё складывались отношения с мужем?       – Кое-что она рассказывала, но, думаю, больше умалчивала, – задумалась Роджино, вытаскивая с антресолей памяти разговоры с Викторией в те редкие встречи. – Она говорила, что Нэйтон и пальцем её не тронул в их брачную ночь. В это трудно поверить. Хотя я не знаю, зачем Вик стала бы врать о таком. Рассказывала как-то, что он порой бывал нервным и вспыльчивым, иногда просил её уезжать к родителям на день или два. Ещё она говорила, что её свекровь – мать Нэйтона – просто проходу ей не давала и всё время пыталась задеть. Вот в этом я ни капли не сомневаюсь, потому что эта Регина Айрис уже на свадьбе мне не понравилась. Сухая горгулья в «Шанель», – Лита поёжилась и скуксилась.       – Регина и Брендон Айрисы тоже мертвы. Вероятнее всего. Пропали без вести, – сказал Джим, и лицо Литы вытянулось, обрело оттенок стыда, когда она беззвучно охнула и прикрыла рот ладошкой. – Может быть, кто-то нацелился на всю семью Нэйтона Айриса, и Виктория в опасности. А может... преступления совершила сама Виктория. Вы знали её какое-то время. Как считаете, эта девушка была способна на убийство?       – Что Вы, конечно, нет! – Лита усмехнулась глупому предположению детектива. – Представьте себе, она никогда не проходила мимо попрошаек, не отсыпав им мелочи. Иногда это доходило просто до абсурда, когда они привыкали и чуть ли не толпами собирались вокруг неё. Она была прекрасным человеком. Уверена, до сих пор им и остаётся.       Но все мы подвержены изменениям, особенно в тяжёлой психологической среде. Лита забыла подумать об этом.       Гордон не жалел о своём визите к мисс Роджино. Благодаря её показаниям, он наконец-то смог проделать ещё несколько новых отверстий, проливающих свет на дело. Теперь он уже не сомневался в том, что супруги Айрис вовсе не были счастливы вместе, а Виктория могла и вовсе таить злобу на мужа. К последнему предположению у Джима была ещё парочка сомнений, которые рассеялись, после того как мисс Роджино окликнула его у самой двери, когда Джим собирался уходить.       – Детектив, – она замялась. – Я кое-что не рассказала Вам. Когда я услышала, что Викторию госпитализировали с сотрясением мозга после автоаварии, что-то не позволило мне остаться в стороне. «Я же её подруга», – подумала я тогда и побежала к ней в больницу. Мне показалось, что она тогда была рада меня видеть. Но она сказала кое-что, что меня пугает до сих пор... Из её глаз лились слёзы, когда она сказала, что должна была быть смелее, чтобы возразить своему отцу. Это вновь было об её нежеланном замужестве, я знаю. – Лита делала короткие вдохи, долго не решаясь, стоит ли говорить дальше. – Виктория редко водила машину, потому что на дорогах чувствовала себя в опасности. Если она садилась за руль, то никогда не гнала и ездила очень осторожно. Я это к тому, что... не могла она попасть в аварию.       – Как думаете, к этому мог приложить руку её муж? – прямо спросил Гордон. Он видел, что Роджино хочет сказать ему именно это, но будто бы ждёт, чтобы её подтолкнули. Её следующий неуверенный кивок сказал ему, что она боится.       – Я не хочу давать ложных показаний, – сказала Лита, закутываясь в розовый махровый халат. – Но мне хотелось бы рассказать всё, что может помочь Виктории. Пусть мы перестали общаться, я всё же беспокоюсь. Кое-кто из коллег в центре говорил, что у Виктории проблемы со здоровьем. Мне бы не хотелось в это верить, но... Она ненавидела всё, что касается бизнеса, из-за родителей, которые хотели навязать ей экономическое образование, и от светских раутов её тошнило. А теперь, сами видите, она взялась управлять промышленной компанией, а её имя не сходит со страниц статей об очередном прошедшем приёме у какой-нибудь финансовой шишки. Знаю, это не показатель сдвинутого рассудка, но она изменилась, это точно. Может быть, именно поэтому нам больше никогда не быть подругами, – Лита помрачнела, когда произнесла это, хотя попыталась улыбнуться.       Когда Лита провожала благодарного за предоставленные сведения детектива за порог, она ещё не знала, что через пару дней прочитает в утренней газете новость, от которой у неё волосы встанут дыбом. Когда Лита давала показания, чтобы помочь Виктории, она не знала, что на самом деле вырыла ей глубокую яму, из которой той больше никогда не выбраться.       Теперь Джеймс узнал о Виктории Кейн почти всё, что хотел. Осталось только выяснить детали о Нэйтоне Айрисе и сложить этих двоих друг к дружке, как последние детали сложного паззла.       Гордон спустился по лестнице, вышел на улицу и спешно направился к своей машине. Он собирался немедленно ехать к следующему свидетелю. Телефонный звонок застал его врасплох, когда Джим уже открыл дверь чёрного «Кадиллака» и собирался упасть на водительское сидение. На экране высвечивалось имя напарника.       – Харви? – Гордон приложил трубку к уху.       – Дружище, у меня плохие новости. Звонил главврач Аркхема. Роберт Крэстон скопытился.       – Что? – ошалел Джим. – Как это произошло? Его убили? Для чего им там целый взвод охраны, если за одним пациентом уследить не могут?!       – Чего ты на меня-то орёшь? Я понятия не имею, что творится в этом грёбанном жёлтом доме. Они ж там, как в собственной крепости сидят со своими психами, хрен к ним подберёшься.       – Я поеду туда, разберусь.       – Передавай пламенный привет лысой очкастой крысе.       Джим выругался сквозь зубы, запрыгнул в автомобиль и повёл его в сторону одного из готэмских мостов, ведущих в район Нерроуз. Он грыз себя за то, что откладывал допрос Крэстона, за то, что дотянул до последнего – до момента, когда его единственный свидетель, который мог рассказать что-то полезное об убитом, и сам отправился следом за Айрисом.