Time-trouble

if you leave, will you keep the memory that made nights so long, that cut so deep? isak danielson — broken

      — Юнни, я в магазин, не теряй меня, — мягкий шёпот пробивается в сон парня, Мин сжимает пальцами спальную рубашку на груди, недовольно промычав, перекидывает ногу через одеяло и продолжает дремать. Под боком ютится небольшая старая плюшевая игрушка. Тёплое одеяло ложится поверх тела. Пятно, маячившее перед закрытыми глазами, растворяется в тумане света вместе с голосом.       Юнги привык отсыпаться по выходным, потому что после тяжёлой учебной недели сильно не хватает отдыха. Обычно он поздно укладывается, спит крепко, но ближе к утру сон становится хрупким, и малейших звук способен вывести из приятного состояния, и Чимин прекрасно осведомлен об этом, всё-таки живет с Юнги не первый год. Пак часто нежится с ним в кровати, притягивает за талию к себе, забирается пальцами под рубашку, щекочет. И Юнги любит это. Любит Чимина.       Каждый день — часть их маленькой летописи, где в небольшом дворце уживаются такие разные, но сплочённые влюблённые. Где Юнги — спящая красавица, а Чимин — терпеливый и заботливый принц. Размеренная и немного сказочная жизнь полностью устраивает обоих. Коллизии иногда сбивают ритм их симфонии, но примирения возвращают всё в нужное русло.       Сегодня единственным раздражающим фактором становится вибрация телефона Чимина, по всей видимости, забывшего его взять с собой — путь лежал недалёкий. Юнги усердно игнорирует мешающий звук, надеясь, что человек наконец-то отвяжется и пойдёт нахер. Но когда звонок прекращается, приходит ещё два уведомления, давящие на нервы, и Юнги хочет выкинуть эту бесполезную хрень, что называют телефоном, в окно, ведь он заряжается на подоконнике.       Парень лениво поднимается (на это у него уходит минут пять, может больше), волоча за собой одеяло. В такие моменты, разбуженный обстоятельствами, Юнги походил на цыплёнка, и Чимин непременно обнимал его, шепча на ухо: «Какой ты у меня милый». Юнги хмыкал, то ли от смущения, то ли из вредности, потому что пока не почистил зубы — лучше рта не открывать.       Сейчас этот «цыплёнок» выглядит отнюдь не мило, он зол на нетерпеливого абонента, испорченное утро и капельку на создателя устройства, не способного определять, когда лучше не издавать звуков. А вроде двадцать первый век, век высоких технологий!       — Кому понадобилось писать в такую рань? — хрипит Юнги и включает отпечатком пальца айфон. Непривычно смотреть на целый экран без единой трещины, а на ощупь — удивительно гладкий.       Но как только Мин читает пришедшее сообщение, то одеяло скатывается с плеч непроизвольно, ажурными складками прикрывая паркет, а телефон чуть не вываливается на пол. В ушах встаёт пророческое: «Твоя жизнь будет зациклена вокруг предательств, Юнги, потому что ты позволяешь».       07:54       кому: Пак Чимин       от кого: номер неизвестен       Сладкий, всё никак не могу забыть тепло твоих рук       Это была лучшая ночь в моей жизни. Как-нибудь повторим?       Что думаешь насчёт сегодняшнего утра?       И сказать бы, что через секунду сердце останавливается, но оно уже рассыпалось тем же временным интервалом ранее. Внутри всё противно сжимается, будто демон с клешнями-полуветвями вытягивает внутренности, сворачивает, скручивает на разный манер, издеваясь по полной. Самая отчетливая эмоция, встающая перед Юнги, — отвращение. К себе. К своему бытию.       Пальцы впиваются в изгиб подоконника, а расфокусировавшийся взгляд падает на землю, отдалённую из приоткрытого окна. Силуэт парня, стоящего в махровом красном шарфе, Юнги узнаёт из тысячи, потому что лично дарил его Чимину. Рядом — другая фигура, более мощная и увесистая, с темной макушкой. И они целуются в паре метров от продуктового, а в окне мелькает слабый блик, донёсшийся с большого расстояния, монетка какая на землю упала, но чересчур блестящая.       «Не дошли», — констатирует с усмешкой в голове Юнги, а пересохшие губы щекочет слеза, но её тут же стирают рукавом ночной рубашки.       Он поскорее отводит взгляд, не в силах смотреть. Боль прошибает электрическим током в грудь. К тому же живот пустой и урчит, а на фоне общего тревожного состояния всё сдавливает где-то под рёбрами. Изжога или осколки сердца там застряли — уже неважно.       Юнги не знает, что делают в таких ситуациях. В момент, когда тот, для кого распахнули душу, в неё плюнул. Нет, харкнул, размазал всей пятернёй и вынул руку лишь тогда, когда она была по локоть в крови. Он изо всех сил пытается мыслить рационально. Подбирает все возможные ситуации и оправдания: номер чужой, силуэты не те, зрение подводит. Но перед ним вопиющие факты, жалкие оправдания не помогут. Парень откидывает телефон обратно на подоконник, алкая, чтобы он вылетел из окна и разбился вдребезги.       Слёзы начинают скатываться по щекам усиленным потоком, и теперь ни один рукав не помогает, да и руки дрожат, чтобы сориентироваться. В таком состоянии Юнги кое-как добирается до ванной, торопится умыться. Сначала обливает лицо горячей водой, потом холодной. Контраст не приводит в чувства. Точнее не выводит из чувств, познать которые невыносимо тяжко. Он смотрит в зеркало, покрытое тонкой влажной плёнкой. В размытой картинке читаются собственные черты лица, слегка искривлённые каплями, стекающими по стеклу от брызг.       Юнги опустошённый, не просто пустой — разбитый. В этом трансе, как полумёртвый, он спешит собрать вещи, потому что оставаться с человеком, так подло поступившим по отношению к нему, не может.       Юнги любит Чимина. Его светлый образ, искорки в глазах и голос, сладко будящий по утрам, также сладко укладывающий вечером.       И от этого становится больнее. Впопыхах Юнги задевает плечом вазу, подаренную родителями на новоселье. Осколки окропляют паркет, а он без разбору наступает на них, и под подошвой тапок мерзко хрустит стекло. Розы, стоявшие в той злополучной вазе, лежат аккурат рядом с комодом, завянут, пока капли воды медленно будут покидать сосуд, отсчитывая секунды соприкосновениями с образовавшейся лужей, но какое до них дело.       Юнги не переодевается, ему собственно плевать на такие мелочи, как свой внешний вид. За плотной плёнкой слёз глаза начинает щипать, он часто моргает, всхлипывает, но не позволяет себе упасть на пол и разреветься. Не вновь.       В ящике стола находит пачку денег, их общий скромный тайник, на новую квартиру. Миллиона два вон, из них берет лишь тысяч двести. Тянет в груди при мысли о страдающем Чимине, лишённом средств к существованию, поэтому Юнги так не поступит. Невзирая на все обстоятельства, и причинённую боль, и нарушенную клятву — не поступит.       Пока находится рядом со столом, оставляет записку, потому что не может уйти, ничего не сказав. Пишет карандашом на листе, вырванном из книги, валявшейся на деревянной поверхности:       Не думал, что моя любовь заслужила предательства. После всех твоих слов. После того обещания.       Юнги любит Чимина, вот объяснение его отчаянию. В грудной темнице щёлкает замок, куда он заключает остатки агапе. От ветхости возведённых стен в них пробивается лоза, оплетающая каждую косточку рёбер. Ладони вспотевают, всё выскальзывает, пальцы с трудом вкладывают купюры в кошелёк, как попало, между вложенных совместных фотографий. По всей комнате валяется одежда, Юнги вытягивает из неё лишь самое необходимое: нижнее белье, свитера и джинсы. Накидывает пальто, шарф забывает, смотрит на часы, глухо тикающие на стене, поджимает губу, зная, что если ещё помедлит, то встретит Чимина. Он цепляет рюкзак за лямку и бежит вниз по лестнице, чтобы сбежать от боли.       От Чимина.       На остановке холодно, на тротуаре выступает пару трещин, а из мусорного ведра топорщатся старые смятые банки и пачки сигарет. Тревожность обволакивает, давит единично в груди, чуть выше, чуть ниже — наугад, лишь бы попасть. Юнги терпит усердно, сжимает моментами рукав, покрывшийся мелкими полосками смятости. Дышит сбито, как кот, загнанный в угол погоней. Пальто раздувает плащом, а Юнги в очередной раз убеждает себя, что не будет плакать, что это всё дрянной ветер.       Вскоре, когда полосу неба заволакивают стаи туч, сто сорок восьмой автобус встречает чудаковатого парня в пижаме, раскрыв пред ним свои скрипучие двери. Внутри пусто, а в самом конце уныло кантуется то самое сиденье, отделанное рыжеватой кожей, на котором Юнги когда-то ехал в Сеул к парню своей мечты.