Time-trouble

when the dawn comes, tonight will be a memory too and a new day will begin kimberley walsh — memory

      Бежать по неизвестному городу, с неосуществившейся надеждой на то, что когда-нибудь он станет домом. Ветер будто нарочно прогоняет, даже страшно оглянуться — пыль залепит глаза. Причина… Да совсем смехотворная. Он выкинул вещи, как старое ненужное тряпье, мусор, будто все прожитые до этого моменты стёрты из памяти, видение, вымышленная вселенная с хорошим концом. Изначально не было причин жить мечтами и верить в сказку, но так хотелось. Невозможно выкинуть из головы эти отвратительные слова и безжизненный взгляд. Бежал в тапках, на плечи накинул шарф, потому что не всё осталось на руках: лишь рюкзак, документы и блядская плюшевая игрушка кота, извалявшаяся в пыли.       В кой-то мере после разрыва… Вот он, конец. Почти неощутимый, державшись за отношения, совсем забываешь о свободе. Но какие-то посторонние силы будто не отпускают, остаётся чувство незавершённости. Бывали и хорошие моменты. Любовь. Бывала. Время от времени ощущается поддержка, потом лишь гнёт и измывательства. А когда над тобой возвышался сжатый кулак человека, которого любишь… Было страшно. Дрожал, как чёртов заяц. После всего добила новость об измене. Оказывается, всё время он поддерживал отношения с другим парнем, скрывая это.       Так что побег, пусть и недобровольный, был производной всего пиздеца, происходившего ранее. Говорить об этом с таким спокойствием дело невероятной стойкости, усилия, да и времени много прошло. Смиряешься как-то.       Друзья в такой ситуации просто вытащили и окунули в чан с холодной водой. Очень действенный метод. Трубку, конечно, берут не с первого раза, Джун вечно занят работой в студии. Но он ринулся помогать, распахнул дверь. Актуальна ли будет шутка про душу? Личным психологом нарёк себя Чонгук, рвался из Дэгу в Сеул, грозясь растерзать того подонка, что способен выкинуть человека просто так на улицу. Речи об отношениях уже не шло. Только бесконечная, непроглядная тьма из болевых ощущений.       В какой-то момент, когда Намджун начал замечать порезы на запястьях, он обязался нанять психотерапевта. Нанял, даже вроде полегчало попервости. Но это была иллюзия. Чтобы забыть боль, нужно было начать заново жить. А на ноги ставить моральных инвалидов сложно, — усмехается Юнги, прерывая свой монолог глотком из кружки. На некоторое время повисает тишина, а воздух пропитывается неловкостью и безмолвным сочувствием со стороны собеседника.       — Чонгуку я, конечно, не позволил никуда ехать, в конце концов, он учится, а тогда и вообще был несмышлёным ребенком. Куда ему… Да и мне не хотелось никого втягивать в эти разборки, просто обратиться не к кому было. Так что пришлось беспокоить Намджуна.       — Хён, — начинает Чимин тихо и невнятно, — мне так жаль, что я не был рядом в тот момент. Я клянусь, я бы убил этого ублюдка, что посмел причинить боль и испортить тебе психику! — он до белеющих костяшек сжимает руки, лежащие на коленях. Опускает взгляд вниз виновато. — Я бы… я бы всегда обнимал тебя, поддерживал…       — Тут нет твоей вины, — Юнги цокает кружкой, поставив её на стол, двигается на стуле ближе к парню, обнимая его одной рукой. Он исключительно верит в непричастность Чимина к его страданиям, наоборот. — Ты стал моим ангелом-спасителем. Помнишь, первые месяцы знакомства Сокджина и Джуна? Через их общих друзей меня познакомили с тобой. Это лучшее, что могло случиться. Как свет в конце тоннеля для меня. Да, о чем это я? Ты и так знаешь.       — Да, но я вёл себя, как дурак… думал, что ты просто угрюмый и вредный. Если бы я знал!.. Прости, я даже не мог предположить, что с тобой такое произошло. Мне никто не рассказывал, айщ, — Чимин хватается за голову, видимо, припоминая сам себе все моменты, когда он подшучивал над хмурым лицом Юнги.       — И правда, дурак, — на этот раз смех Юнги мягкий, в нём нотки заботы, он поддерживает Чимина и даже не врёт, — ты же помог мне. Твои вечные смешинки и улыбки грели моё сердце. Сложно находиться среди таких же угрюмых людей в тяжёлые периоды твоей жизни.       Чимин поднимает голову, и челка, убранная назад, сваливается ему на слезящиеся глаза. Радужка наполняется всплеском вины, а живой блеск мутнеет и мутнеет. А Юнги поражается тому, как близко к сердцу тот воспринимает рассказ.       — Юнги-я, — парень крепко обвивает руками спину своего хена, не давая ему выбраться, утыкается носом в изгиб бледной шеи. Кожа у Юнги холодноватая. Ничего, Чимин безвозмездно отогреет теплотой души.       — Что такое? — Юнги льнёт к телу визави, вздрагивает от горячих прикосновений к своей коже.       Чимин оставляет поцелуй на щеке хёна и произносит то, что тогда окончательно раскололо грубую оболочку, наросшую вокруг сердца Юнги:       — Я никогда тебя не брошу, обещаю.       И Юнги снова ведётся. Замечает резкое изменение во взгляде. Теперь те игривые блики-солнечные зайчики колыхаются в зрачке. Юнги верит. Каждому слову, слетевшему с уст парня. Потому что влюблён до мозга костей. И считает, что молния не бьёт в одно место дважды.       — Я тебе верю, Чимин-ни.       Но может, молния и не бьёт, а вот жизнь любит отыгрываться на людях.       Ледяное грязное стекло в автобусе отрезвляет, воспоминания отходят куда-то вглубь подсознания. Но как бы Юнги не старался — похоронить никогда не удастся. Щека липнет, потому что влажная из-за слёз. Вереницей силуэтов проносится город, Юнги не пытается заглядываться, в глазах плывёт от напряжения сухожилий возле хрусталика, и голова идёт кругом. Его подташнивает, живот всё ещё урчит. Возможно, по приезде он возьмёт себе в забегаловке кофе и сухую невкусную булку, лишь бы набить чем-нибудь желудок. Его вряд ли кто-то станет кормить бесплатно, шутя марать кремом от торта, сцеловывать крошки с уголков губ и ругать, когда он плохо ест.       Внутри разрастается мутная лоза, сердце будто иссыхает, не получая больше ничего, чтобы отныне заставляло его биться. Юнги, несмотря на измену, будто не до конца верит в произошедшее. Неужели Чимин мог так правдоподобно врать? Он — герой фильма, об участии в котором узнает лишь после съёмок. Стены вокруг падают, оголяя стафф.       Колёса наезжают на кочку, и Юнги стукается лбом о стекло. Шипит и растирает лоб рукой, потом убирает следы от слёз. Мысленно считает, что это карма опять ему портачит. Через полчаса проваливается в сон. Просыпается уже на остановке, когда водитель кричит что-то на диалекте. Юнги поправляет рюкзак и выходит, даже не пытаясь поднять взгляд выше линии горизонта.       Улицы Дэгу родные, но от того не менее печальны. Тротуар на остановке треснутый, на стёклах уже нет былых рисунков, скорее всего за пару лет оттёрли или сменили. Автобус уезжает, пропадая за полосой дороги, а дым рассеивается ещё в самом низу. Юнги шаркает подошвой по грубой корке асфальта, не заботясь о своём внешнем виде. Сейчас улицы полупустые, потому что все чем-то заняты, будь то работа или учеба. Руки покоятся в карманах, растянутых от постоянного использования — Юнги часто хранил в них блокнотики и ручки для зарисовок.       Вскоре виднеется четырёхэтажный дом, облицованный белыми кирпичами. Он выглядит современнее, но только потому что снаружи сделали ремонт. Многое изменилось во время его отсутствия. На первый взгляд. На деле — только внешняя оболочка, а внутренняя составляющая всё та же.       Юнги не собирается включать телефон — тогда его легко вычислят по геолокации. А он не хочет афишировать своё местонахождение. Так что придется заявляться нежданным гостем, надеется, что хоть желанным. Лестница в подъезде окрашена, войти можно просто зная код от домофона. А по истечению стольких лет на удивление он сохранился в памяти. Как и этот день просто выжгло, а то злополучное сообщение стоит бельмом на глазу.       Пусть Юнги и помнит код от домофона, номер подъезда и этаж — ключей от квартиры иметь априори не может, поэтому он оседает на полу лестничной площадки последнего этажа, подкладывая под себя рюкзак, и обвивает руками колени, положив на них голову. Прячет красные глаза, капилляры в которых паутинкой полопались. Всё, что ему остается — это ждать-ждать-ждать. А ожидание болезненно, мысли топят разум. Юнги не знает как лучше: уснуть или остаться наедине со своими мыслями. Может хоть в царстве Морфея избежит кошмаров?       Он начинает видеть закономерность в жизни. Каждый раз, когда Юнги съезжается с человеком, от любви к которому у него крышу сносит, ему изменяют. И тогда он остаётся без этой самой крыши посреди неродного, неизвестного города. Один. И если в первый раз, его выперли, как бесхозный предмет, то на второй, наученный, ушёл сам, не оборачиваясь, все равно бы ничего не увидел позади себя из-за слез. Сильным быть, как в историях про великую любовь до гроба, — не получается.       Юнги не считает количество часов, проведённых в невыносимых раздумьях о тяжбах судьбы и самокопании в себе. Он видит в Чимине идеально доброго и заботливого парня, по крайней мере, видел. Но никаких линий соприкосновения между проявлением бескорыстной любви и подлой изменой не находит. Ищет всё: любые зацепки, свои проколы, перематывает каждую нелепую ссору, каждый пустяк, каждый свой взгляд, брошенный не так. Ни-че-го.       Пальцы ног мёрзнут, пол холодный. Он кутается в плаще и натягивает пижаму на оголённые щиколотки. Соседи ему не попадаются, да и Юнги настолько удручён, что, наверное, сливается с серой, невзрачной стеной. Утомлённость и недосып сказываются, парень зевает постоянно, вздрагивает, когда мурашки пробегаются по спине, делает вдохи, моргает, чтобы не засыпать. Никто не знает, что с Юнги случится, если его найдёт кто-то другой. Когда парень почти отдает победу сну, раздаются шаги. И он сразу для себя осознаёт — не чиминовы. Внутри что-то надрывается противно, будто бумагой режут под кожей. Шаги эти грузнее, но менее шаркающие. Юнги тратит все усилия, широко разлепляя глаза, но тщетно. Опять плывёт.       — Юнги-хён? — голос, удивлённый и взволнованный, даже напуганный. Перед ним стоит парень, обладающий рельефным, в меру мускулистым телом, растрёпанной тёмной шевелюрой и детскими большими глазами с несочетаемой щетиной на щеках.       — Я к тебе. Уж прости, что так неожиданно.