Time-trouble

We need to fly ourselves before someone else tells us how Something is off, I feel like prey the neighbourhood — prey

      Чужая квартира. Потертая старая аптечка. Чимин смачивает ватку перекисью, дезинфицируя разбитую бровь. На улице он прилично попугал людей своим внешним видом, приходилось слоняться по переулкам, выбирая себе длинный, но менее людный путь. Одежду стирать вручную ещё одна заморочка, благо он додумался взять с собой сменную. Оставаться наедине с мыслями — добровольный прыжок в зияющую бездну. Гнетущие стены окружают со всех сторон, и не потому что расходятся пред тобой в стороны, а потому что грозятся наброситься в любой момент, стоит потерять контроль над ними. Лучше всего искать то, в чём можно временно потеряться, отдавая мысли на самоуправление сознанию, отгонявшему их на последний план, размытый, блёклый.       Но тоска никуда не делась.       Чонгук оказался агрессивным, слова его — стрелы, усовершенствованные змеиным ядом. Чимин не мог позволить себе вытащить эти слова наружу, боялся последствий их полного осознания. Юнги пытался наложить на себя руки. Настолько серьёзно ранило его произошедшее, что лишило дальнейшего смысла жизни. Но с Чонгуком он улыбался.       Чимин щёлкает креплением на аптечке, закрывая её резко. Бросает на кровати и сжимает пальцами фотографию, хранящуюся в кошельке. У них с Юнги из фотобудки таких десятки, но две наиболее забавных они решили поместить куда-то поближе к себе, чтобы вспоминать друг о друге на расстоянии. Пусть расстояние — это ничтожные пять футов, бесконечные километры, сантиметры, сокращать которые интимнее любых прелюдий к сексу, или пара миллиметров между губами, как пространство разграничивающие соитие душ, но только во время кротких вдохов.       Мысли, мысли, мысли… Никакого принятия или выводов. Только лес непроглядный и ветки, ветки, ветки. И все такие скрюченные, как силуэты ведьм, мелкие, царапающиеся убогими отростками. Чимину бы сейчас, как всегда, забраться к Юнги на кровать, игриво перетягивать одеяло с парня на себя, чтобы тот обратил внимание, щекотать его там, куда пальцы дотянутся, а после беспрерывного звонкого смеха и барахтания сблизиться, чувствуя дыхание на своей груди, и тогда говорить откровенно. О наболевшем, о проблемах, о планах, обо всём. Да вот сердце не бьётся в старом ритме, не находит в пустоте взаимности. В нём проплешина размером с марианскую впадину и глухо отзывающиеся горючие воспоминания.       Самобичевание прекращает звонок. На экране неизвестный номер, а цифры ничего не дают о себе понять. Чимин дотягивается, с подозрением уточняя:       — Кто это?       — Чонгук. Ты просил дать шанс тебе выговориться, но не подумай, что я звоню за этим, — голос по ту сторону раздражённый, будто парень вынужден звонить. К слову, теперь у Чимина появится в контактах мобильный Чонгука, а не домашний, связанный с воспоминаниями не о самом лестном диалоге.       — Ты по поводу Юнги? — Чимину плевать на недавнюю драку, он все забыть и простить готов, дай Чонгук ему шанс поговорить с Юнги.       Молчание. Шорох. Неуверенное:       — По его просьбе. Извини. Я не собирался применять физическую силу. Просто вышел из себя. Удивлен, что ты даже не пытался сопротивляться. Понимаешь…       Чимин прочувствовал на себе силу удара Чонгука и знал, что если бы вышла полноценная драка, то реанимация, пожалуй, лучшая развилка, ведь ради Юнги он готов на многое, порой безумное. Парень вздыхает, этот разговор не сулит ничего хорошего. Он подбирает слова, боясь потерять единственный шанс возыметь чью-то помощь. Однако, стрелы с ядом в этот раз чётко бьют по сердцу.       — Юнги — мой парень, — Чонгук вроде и не шутит, не издевается, просто ранит, будто нарочно, но неосознанно. Где-то между, как-то беззлобно, но и не бесцельно. — После всего, он предпочёл наименее болезненный путь. — И я думаю, если ты любишь его, то не причинишь больше боли. Я не слышал твоих оправданий, и слышать их мне надобности нет, но подумай… Нужны ли они Юнги действительно?       Чимин пальцами разжимает телефон, тот медленно скользит из них вниз, но прежде, чем сбросить вызов, он бросает последнее, на что хватает сил:       — Я люблю его больше всего на свете, но ты прав. Как бы сильно не отбелили мои оправдания в его глазах меня, я никогда не пойду против его счастья. Я так люблю Юнги, слишком часто его улыбка поднимала меня на ноги, слишком быстро билось мое сердце, когда он говорил мне «спасибо». Хочу, чтобы это «спасибо» осталось негласным. Не сообщай ему об этом разговоре. Пусть Юнни, — Чимин говорит на одном дыхании, боясь, что слова застрянут при втором вдохе в горле, и он потеряет возможность дышать, — просто будет счастлив. И ещё, — всё же Чимин давит в голосе дрожь насильно, — ему сложно уснуть без мягкой игрушки. Его плюшевый кот остался в Сеуле, купите нового, чтобы он не скучал, — Чонгук лишь тяжело вздыхает в трубку, будто самому больно становится от слов Чимина, но дальше ему ничего сказать не дают, потому что звонок обрывается.       Дальше всё больше походит на ускоренную перемотку в фильме, ломающем четвертую стену: Чимин закидывает свои вещи в рюкзак, вдавливая их туда, чтобы застегнуть замок, который никак на подаётся; обматывает шарф вокруг шеи, запихивает кошелёк в карман вместе с телефоном, закрывает квартиру, данную Намджуном на время, и уходит прочь.       Без Юнги. И уже навсегда.       Его конечности немеют по пути на остановку. Они самостоятельно отказывают, а сердце крошится с каждым нерешительным шагом, хаотичным направлением, пустым встречным взглядом прохожих. Чонгук избирательный, звонит раньше, чтобы Чимин и вещи собрал, и на автобус успел. А Чимин его не может ненавидеть. С ним Юнги будет чаще улыбаться. Возможно, зная это, собирать пылинки, былые кусочки сердца, станет проще.       Чимин не понимает, как заводит сам себя к дороге, проходящей мимо института. Он шагает так быстро, что окружающий его мир превращается в один большой полосатый красочный мазок, выцветающий и убегающий вдаль. Лица людей — силуэтные пятна на полотне. Собственный крик души — буря, зарождающаяся на палитре, но так и не оказавшаяся на работе.       В это время возле института редкий студент проскользнет разве что. В целом, пустота. Но Чимин идёт дальше, мимо здания, не оборачиваясь, — Юнги нет позади, хоть срывайся на истошный крик и раздирай ногтями кожу головы. Юнги нет. Он не с ним. Зато его место уж ничему не занять. Пустота, и всё, что хочется писать — абстракцию, где нет ничего общего с реальным миром, где нет людей, нет проблем, где все дурно и чудно, где в цветовых отношениях лишь жженая охра и кобальт, а их полутон — болотно-зелёный.       Поскольку Чимин потерял ту половину сердца, которую вручил Юнги, остался, как герой, переживший апокалипсис, но лишившийся семьи, он звонит тому, перед кем имел ответственность, пусть малую.       — Намджун-хён, — после разговора с Чонгуком желание открывать рот исчезло, но человек, давший ему надежду, заслуживает объяснений, — я возвращаюсь, — сглатывает, себе не верит, — без Юнги. Так будет лучше, — но знакомый голос…       Остановка где-то в километре, но не до неё. Перед Чимином небольшой дом, этажей пять максимум. Подъезд, рядом с ним лавочка среди аккуратных деревьев и клумбы, а на ней сидит Чонгук с каким-то парнем и лепечет о чём-то своём, чуть ли не обнимаясь. Подобное пробуждает в Чимине ярость. Как можно заявлять, что встречаешься с Юнги, а потом без толики сомнения преспокойно флиртовать и обжиматься с кем-то другим?       — Я не знаю. Мы много с ним обсуждали, всё сложно, хён, — Чонгук незнакомцу что-то рассказывает, руками пожимает, а тот супится и потом делает то, что окончательно Чимина тормозит, заставляя переосмысливать произошедшее в ускоренном режиме, пока его случайно никто не заметил. Незнакомец прижимает к себе Чонгука и целует неожиданно, а тот парень не промах, отвечает бесстыдно, руками обвивая его шею.       В трубке Намджун что-то спрашивает, но Чимин его не слышит из-за скрипа собственных зубов, отключает телефон, одним движением пальца ставя на беззвучный, и уходит, кардинально меняя направление. Он не верит в такие ужасные совпадения, в то, что Юнги настолько жутко подставляет судьба, так часто, так жестоко. Будто изначально выбрала нелюбимцев и нелюбовь свою открыто заявляет, раня в самое сердце не только избранца, но и его близких.       Чонгук — чёртов лжец. Судьба — хуже молний, бьёт трижды и ликует, алкая зрелищ.       У Чимина в рюкзаке в кармане адрес Чонгука, он знает, что там живёт Юнги, знает, что учебное время закончилось, и что единственный способ сейчас что-то исправить, это забить на собственные чувства, спасая остатки живых эмоций в Юнги. По дороге выбешивает каждый камушек, столб, человек, он боится не успеть, хотя никто за ним не гонится, и ничто Юнги не угрожает. Вероятно, это просто душа, вырывающаяся наконец наружу, когда есть за что ухватиться и в кои-то веки рвануть, соединяясь со своей родственной, пусть и потерянной. Он слышит её вой, как скребётся она, молит о встрече. И Чимин падок на это чувство тёплое, которое так хочется вернуть.       Юнги любит его. Юнги простит. Юнги поймёт.       Он вламывается в подъезд, чересчур громко хлопая за собой металлической дверью, поднимается, оглядываясь судорожно в поиске нужного номера квартиры, а когда находит, то становится, словно перед эпитафией, сглатывая. Глаза щиплет, и ноги врастают в пол. Расстояние, разделяющее их, так ничтожно, но будто непреодолимо вовсе. Обрыв, увеличивающийся с каждой секундой, и если хочешь оказаться на том конце, то либо прыгай, либо оставайся с концами там, где впредь не будет смысла и цели, где выход — прыжок, только в пропасть.       Он делает шаг. Прикладывает палец к звонку и нажимает. Раз. Два. Три. По ту сторону знакомые шаги, легкий сбивчивый темп, будто кто-то чуть не поскользнулся в тапках. В этом весь Юнги. Затем тишина. Щелчок, открывающейся скрип двери и голос, хриплый, глубокий, родной.       — Чонгук, разве я не говорил теб… — Юнги замирает на пороге, а рукой сжимает ручку двери. Он невыспавшийся, глазки сонные, футболка старая, взятая с их квартиры, растянутая и с плеча одного спадает постоянно. Чимин всё гнушался купить Юнги новую, что и сделал, но тот ни в какую, всё эту носит. Говорит, память.       — Юнги, нам нужно поговорить… — Чимин тянется, так хочет родного парня коснуться. Сердце изнывает, душа мечется внутри, когда чувствует, что вот… вот, рядом, просто протяни руки.       Но парень дверью хлопает перед его носом, резко, безжалостно. Чимин не отступает, Не слышит удаляющихся шагов. Юнги стоит, за дверью. Не уходит, ждёт его, тайно лелеет надежду, что слова Чимина переубедят открыть обратно. Чимин прислоняется лбом к двери, не обращая внимания на всякие бактерии и прочую чепуху. Он рискнул, теперь по ту сторону бездны, на краю, выжидает толчка в грудь, чтобы падать окончательно, зная, что хвататься будет не за что, так как толкает тебя тот, кто должен спасать.       — Прошу, всего один разговор. Я клянусь, начну жить под дверью до тех пор, пока ты не откроешь мне. Буду встречать тебя здесь каждое утро, неважно с кем ты и куда ты. Буду желать сладких снов каждый вечер, стучать и надеяться, что ты откроешь мне всего один раз и впустишь, прошу… Юнни…       Вздох, всхлип, вновь скрип двери.       — Что же ты будешь в подъезде мёрзнуть, я так уже один раз простыл, — Чимин не раз познавал всю бесконечность доброты, хранящейся в Юнги. Насколько сильным и хрупким он может быть. И как ужасно не идут ему те крапинки слёз, что он тщательно скрывает, отворачивая голову. — У тебя пять минут, Чимин. Потом ты не будешь мучать ни себя, ни меня, и мы расстанемся, ты останешься со своим любовником, а я… сам разберусь.       Чимин руки при себе отчаянно удерживает, внутри словно непрекращающий биться по стенкам груди разъяренный зверь. Он берет на себя роль диктатора и велит беспрестанно совершать что-то опрометчивое.       — У меня так много слов, которые я хочу озвучить. Пять минут… — но не выдерживает, тянет руки к парню, нежно жмёт к себе, а тот брыкается для виду, потому что с лёгкостью вырваться может, но не вырывается. Их души деликатно возрождают пройденный много лет назад этап знакомства. По-детски любопытно касаются друг друга, будто за витриной роскошного экспоната.       — Я бы никогда… ты слишком дорог мне. Сколько бы я не клялся в любви, слова так банальны, что слетают с уст, пусть хоть миллион раз, я скажу, что люблю тебя, это всё равно никогда не выразит моей любви. Она бескрайняя, черная материя, что вроде пустотой считают, но, знаешь, она ведь существует, и с каждой секундой больше и больше. И вселенные, звёзды, всё это, никогда не встанет даже рядом с чувством, которое просится наружу рядом с тобой. Я не изменял, только ни тебе. Если бы я сделал что-то подобное, я бы предал себя, потому что клялся, потому что мне лучше смерть, чем… — Юнги к губам прикладывает палец. Холодный. У него слёзы по щекам катятся. Неправильно, влажные дорожки ломаются, когда он поддаётся вперёд, чтобы положить подбородок на плечо парня. Чимин чувствует на себе легкую тяжесть. Прижимает парня как можно ближе, чтобы поверить в чудо. Взглянуть с усмешкой в глаза судьбе, соглашаясь, что её игры стоят свеч, но интереснее играть с ней на равных.       — Юнни… есть ещё кое-что, я не хочу, не хочу делать тебе больно вновь, но ты должен знать, — он кусает губу, надавливая зубам до посинения, — я видел Чонгука с парнем.       — С Тэхёном, — отчеканивает Юнги, будто ничего нового не слышит. Видимо, оно так и есть. — Они давно влюблены, ничего удивительного, — он шмыгает под ухом, издаёт смешок, сжимая и разжимая пальцы в успокаивающем жесте на спине Чимина. И Чимину хочется его такого всего сгрести в один большой комок, чтобы запрятать у себя в груди и не выпускать уж никогда, находиться бок о бок до угасания сознания.       Юнги любит его. Юнги простит. Юнги поймёт.       — Тогда… Ты должен знать, как все было в тот роковой вечер на самом деле, — как пролог к речи, но уже все голове смешивается, не составляясь в единый текст. — Парень, схвативший меня на улице, следил за мной в институте, я молчал, чтобы не тревожить тебя, думал сам разберусь, как видишь… А то смс от Джина, клянусь! Звучит, как самая неудачная шутка, но, блядь, он серьёзно! Я тебе покажу, у меня в телефоне, — лезет в карман второпях, отпуская ненадолго Юнги, но как только теряет ощущение той близости, то отбрасывает все позывы и целует застывшего в прострации парня.       Губами сминает чужие мягко, пробуя, как сладость, растворяющуюся на языке. Ткань футболки стягивает вниз, чтобы коснуться дрожащих плечей.       — Не плачь, боже, только не плачь, — Чимин уже машет вслед пропасти, отдаляясь к полосе, разграничивающей панговое небо и лес, сияющий вдали, предвещая наступление заката. Слизывает мелкие дорожки с щёк, помогает стирать их пальцами. — Я с тобой. Больше никуда не денусь.       Юнги льнёт, наслаждаясь восполненной утратой, и извиняется, как и Чимин, считая себя виновным.       — Я просто ушёл тогда, бросил тебя, даже не поговорив, не пытаясь узнать, я думал только о себе, забывая о твоих страданиях, так забылся в своем мирке, в котором без радуги дождь не заканчивается, что верил в увиденное, предал те постулаты, которых придерживался. Ослепнуть бы… — Чимин замирает губами на скуле, дышит ртом горячо, ладонью подталкивает за спину парня к своей груди. Его парня.       Свою руку вкладывает в родную, собирая их в бутон, переплетает пальцы и ведёт, наугад ориентируясь в комнатах. Интуиция быстро находит горизонтальную поверхность в квартире, и Юнги в лежачем положении — покорный, игривый котёнок, не заслуженно обиженный судьбой. Чимину бы губами проверить остался ли в памяти привкус солоноватый кожи, изгибы тела, мелкие волны рёбер. Усладу в виде кротких вздохов уловить, и дышать родным телом, выводя кончиком носа узоры вокруг пупка и мягких боков живота. Футболка мнётся под давлением пальцев, и как половая тряпка слетает с кровати, путаясь комом. Юнги скулит недовольно, жалея вещицу, а Чимин кусает его за живот, и тихий смех, перемешанный с писком, оседает в комнате вкрадчивым эхом.       — Откормлю тебя, как вернёмся домой, слышишь? — Чимин тянет штаны с парня, и так порядком слезшие вниз и держащиеся на одних тазобедренных косточках. — Куплю тарталеток штук пять и пулькоги приготовлю, не отвертишься, — от собственных слов бедного Юнги всего облизать хочется.       — Подкупить меня решил? Сейчас мой живот заурчит, и мы есть пойдём, — Юнги усаживается на мягком матрасе, сбивая весь план Чимина, укладывает его, забираясь сверху. А тот даже не кряхтит, как раньше, ворчливо.       — Ещё одна причина кормить тебя лучше, — он сжимает одной рукой ягодицу Юнги, а второй — поглаживает поясницу и по ложбинке спускается вниз, надавливая пальцем на колечко мышц. Не проникает, потому что без смазки будет больно. Боль не то, что он хочет дать своей второй половинке. Совсем не то.       Юнги волосы за уши себе заводит, чтобы целоваться не мешали, в глаза не лезли. Выгибается изящнее любой кошки, издавая тихое и перемешанное с тяжёлым дыханием «Чимин-ни». Чимин губами проводит вдоль ключицы, присасываясь возле впадинки к выступающей косточке. Рисуя с Юнги портрет, он возьмёт тончайшую кисть, усыпая полотно родинками, одной за другой, а заканчивая, добавит ярко-фиолетовое пятно на шее и ключице, как авторскую подпись творца по окончанию будущего шедевра.       — Скажи, что Чонгук и Тэхён тут…       — Смазку под кроватью прячут, так что нам с тобой сегодня повезло. Только я туда не полезу, — Юнги горбится и тычет носом в грудь Чимина жалостливо.       — Не говори…       — Серьёзно, вылезет и укусит. Мало ли там чертей водится.       Чимин смеётся, взъерошивая волосы на макушке парня, поднимает его с себя и наклоняется, свисая с кровати, пока ищет тюбик, засранец-Юнги его шлёпает и хихикает. А он бубнит из-под кровати о том, что черти все повылезали, и один из них восседает позади него. С тюбиком Чимин чувствует себя увереннее, вылезает, вдавливая не наигравшегося кота в матрас. Холодок забирается под кофту, и он осознаёт, что Юнги замёрзнет такими темпами, потому, каким бы соблазнительным не выглядел обнаженные живот и грудь парня, он накрывает их краем одеяла, а на изумлённое: «Член себе замотать не хочешь?» затыкает болтливый рот поцелуем.       Избавляется от трусов Юнги, влажными от смазки пальцами проводя пару раз по эрегированному органу, потом и анусу, вводя один, затем второй. Медлить после пройденных испытаний — нарочно замораживать время, измываясь друг над другом.       Юнги стискивает одеяло, мычит в него, прикрывается им же. Пусть у него остается возможность скрывать смущение. Чимин не отнимет, лишь втайне полюбуется, а когда надо, в самый неподходящий момент раскроет. Самому раздеваться вообще муторно, приспущенных джинс и боксеров достаточно, думает, но Юнги приставучий, докапывается и за соски больно щипает, под кофту забираясь. Ясно же, что так спину Чимину не исцарапать, вот и бесится.       В долгожданный момент соития, когда души как никогда близко, когда во взглядах несказанные слова, а оба обнажены (только мёрзнет один Чимин почему-то), то и поцелуи слаще. Ими не насытиться, нет, но утолить жажду вполне. Юнги невозможно насытиться. Он — противоположность пресыщения.       Чимин раздвигает мышцы медленно, входит, не сводя глаз с Юнги, чтобы не дать ему издать ни единого всхлипа от боли. Но он и не издаёт. Ногами Чимина вперёд подталкивает, а руками обнимает, не царапает, как обычно, — греет. Тепло, тепло, тепло. Чимин выбирает средний темп, не давай ни расслабиться, ни напрячься, успевает ловить губами каждый стон, пользуется открытой шей, покусывает, пересчитывая следы языком.       Если мечтать об идеале, стремиться, но не достигать его, оставаясь всегда на отметке «почти» — это иметь Юнги. Он не принц из сказки, бурчит и временами не бреется, потому что ленивый, сидит часами в ноутбуке, кроша на столе бутербродами и рисом от роллов, но Юнги всегда отзывается на ласки и днями не отходит от Чимина, словившего простейшую простуду, помогает ему прокрашивать корни в розовый, рыжий, черный или голубой и иногда тратит все заработанные деньги на подарок ко дню рождения своего парня, забывая о собственных нуждах насовсем.       — «Малыш» — это слово просится, прости, — Чимин улыбается чересчур обольстительно, дабы Юнги не дал подзатыльник, а парень под ним разводит за уголки улыбку лишь шире, добавляя от себя: — Обнаглевший папочка.       Звездопад Чимину удавалось видеть лишь однажды. На балконе. Около года назад, рисуя разговаривающего Юнги пастелью в свете, идущего из спальни. И сейчас, когда смотрит на блики, играющие в карих глазах.       — Люблю, люблю, люблю, — валится сверху, вслушиваясь в бурчание тихое, но довольное, походящее на урчание объевшегося кота. Кончает со звёздами, только увиденными в родных глазах.       — Чонгук нас убьёт, — Юнги стирает свою и чужую сперму одеялом, вытягивая пододеяльник, чтобы укрыться им. Мыться явно никто тут не собирается.       — Ну, меня уже пытался. Успехом это не увенчалось, — обнимает вредное чудо и греет, греясь в ответ. После нескольких минут рассуждений и признаний в любви слышит сопение и, целуя в лоб Юнги, засыпает, ощущая, как тот тискает его вместо мягкой игрушки.

⊱⋅ ────── ❴ • ✿ • ❵ ────── ⋅⊰

      Утро как некстати настигает врасплох. Это и бесконечная трель домашнего телефона, затем и звонка. Солнце, слепящее до одури сильно, и щебетание птиц нелестное. И по звукам в квартиру целая толпа ломится.       — Теоретически, Чонгук мог за ночь собрать армию единомышленников? — Чимин растирает слипшиеся глаза, хрипя.       — Блядь, одевайся быстрее, нас сейчас будут карать, — Юнги спрыгивает с кровати, подбирая одежду по всей комнате, часть подкидывает Чимину и замирает, услышав голос Намджуна. — Какого…       — Придётся дверь выбивать, — обеспокоенно грозится он, а Чонгук бьёт, что есть мочи, по ней, не желая громить свою квартиру напрасно. — Юнги, Юнги, открой! Юнги! Скажи, пожалуйста, что Чимин тут!       Оба парня переглядываются испуганно, и Юнги подбегает к двери, дабы её не выломали всё-таки, снова чуть не поскальзываясь в тапках в коридоре. Клянётся убить всех вокруг, и его угрозы вдруг прекращают активный шум по ту сторону.       — Слава богам. Открой. Чимин здесь? — голоса смешиваются, сложно разобрать кому какая реплика там принадлежит. Только вот голым открывать двери как-то некомильфо, но Чимин придумывает нечто гениально, отдавая простыню Юнги, а сам успевает одеться, прикрывая парня собой, распахивает дверь. Она так устроена, что автоматически захлопывается, что спасло их от неожиданной встречи с гостями в кровати.       — Чимин! Ты так напугал меня. Зачем трубку сбросил, а? О, Юнги… — Намджун замирает в проходе, а Чонгук истуканом позади него взглядом потерянным и одновременно злым на Чимина погладывает.       — Я всё объясню! — размахивает руками Юнги, ежеминутно краснея сильнее. Чимин также прячет его от посторонних глаз, мысленно показывая фак судьбе.       За общим столом, на кухне, выясняется что на телефоне Чимина тридцать два пропущенных от Намджуна, несколько непрочитанных очередных сообщений с извинениями от Джина и даже пару звонков от Чонгука. Юнги (сменивший простынь на людскую одежду) уже со своего, включив его впервые за долгое время, пишет Джину, что согласен на коробку шоколада и путёвку на Мальту для него с Чимином. Чонгук просит извинения за ложь, драку и ловит щелбан от Джуна, а потом приходит время прекращать застолье.       — Чимин, брошь у меня, не теряй больше, — шепчет Намджун ему на ухо, вкладывая её в карман джинс. — Не зря же Юнги так долго выбирал.       — Откуда? Я думал, она слетела с меня, когда тот ублюдок полез целоваться…       — Да так, решил пройтись этим маршрутом к нему до дома. Он переезжает, так что не волнуйтесь.       Намджун говорит как-то угрожающе, так что Чимин искренне начинает тому парню сочувствовать, хотя с той же быстротой забывает о нём, потому что Юнги расхаживает по квартире и собирает вещи, выводя Чонгука, как Чимин уже убедился, не очень терпеливого парня.       — Ты же не трогал Мин Холли? — с серьёзным видом встревает в разговор Юнги, поправляя ворот свитера. Чимин добродушно ему помогает.       — Он все также лежит на кровати и ждет хозяина, твою плюшевую прелесть только суицидник решится трогать. Ах, да… Ай! — парень щурится, потому что прилетает ему прилично.       — Прости. И я обо всём сейчас говорю, — у Юнги глаза блестят виновато, и Чимин вздыхает, обнимая расстроившуюся моську.       — Ничего, сейчас главное доехать домой и получить свой заслуженный отдых.       Намджун под взглядом Чимина отворачивается, потому что теперь ему тоже придётся скидываться на путёвку вместе с Джином (бросить своего парня в трудной ситуации он не может). А Чимин выводит Юнги из злополучной квартиры, пока Чонгук до стиральной машинки с одеялом не добрался, и уже в воображении дорисовывает на голове улыбающегося Юнги соломенную шляпу, а вместо монотонных построек на заднем плане — бирюзовые волны моря и слепящий глаза песок.