Time-trouble

guilty on the run and I'm never forgiven marina and the diamonds — guilty

      — Ничего. Абсолютное ничего, ты дышишь, а воздух уходит самовольно, не достигая легких. Пьешь — жидкость течет смолой по горлу, застревая, а после капает, растворяясь. Противоположность моего нынешнего состояния не счастье, а жизненная сила, — Юнги ногтями скребёт свое запястье, просто царапает кожу, крови нет, лишь красные полосы, истончающиеся к концам, как мелкие черви.       Чонгук сидит напротив и пьёт чай, невкусный, комнатной температуры, вместе с крошками листьев заварки. Он не повышает голос, хотя зол на Юнги за его поступок. Тэхен ушёл совсем недавно, минут через пятнадцать после звонка. Оба понимали, что сейчас не время для каких-то благодарностей и долгих душевных разговоров. Иногда лучше простая удушающая тишина. В этом слабом удушье трезвеешь, видишь мир иначе, потеряв на время возможность размеренно дышать.       — Почему ты поступил так? — на языке имя Чимина крутится, но произносить его, как кидать рядом с клеткой разъярённого зверя свиной окорок. — Разве тебя ничего не держало здесь? — Чонгук терпеть не может риторические вопросы, но, зная ответ, все равно хочет услышать интерпретацию хёна.       — У меня и мысли поначалу не было, взять и наглотаться таблеток, а потом проводить оставшееся время в туалете, пока из меня остатки желудка не вылезут. До сих пор горло саднит желудочной кислотой, — красные следы на запястье складываются в сетку, кривую, съехавшую набок, но процесс занимательный. — Я после твоего ухода порылся в своем рюкзаке и нашёл в кошельке фото. Ебучая фотобудка, не приложу ума зачем я тогда потратил десять тысяч вон на эти бессмысленные фото… — гремит кружкой, пустой изачально. Чай нихера не успокаивает, хоть замешай целую кастрюлю ромашек. У Юнги пальцы подрагивают с разной периодичностью, как маленькие веточки, колышимые ветром.       — Хочешь сказать, что это такое неординарное спонтанное решение? — Чонгук не давит, его голос тихий, будто они ведут беседу задушевную о погоде, серой и невпечатляющей.       — Я все ещё люблю его.       — А я люблю тебя, хён, — замолкает, выжидая реакцию собеседника. Осознание искренности сказанных слов приходит к обоим. — Ты хоть представляешь сколько боли принёс мне своим временным помутнением рассудка? Знаешь, блядь, каково это смотреть на родного человека, который пытается лишить себя жизни, ну, просто «потому что»? — диалог возникает нелестный, а Чонгук, невспыльчивый по своему обыкновению, словно рядовой солдат, без экипировки решивший перебежать минное поле.       — Мне раскаяться не перед кем, кроме тебя, — сказать по Юнги сложно, но слова Чонгука точно затронули в нём что-то живое, бьющееся и так часто истекающее кровью.       Обстановка нисколько не теплая, наоборот напряженная, и воздух настолько тяжелый, что дыхание замедляется. События вокруг него паутиной складываются, липнут, рвутся, снова клеятся и так зацикливаются. Всё путает: мысли, желания, чувства. Но Чонгук знает точно, что про любовь не врёт. Ни себе, ни Юнги.       — Иди ко мне, — он подзывает, и кислорода становится мигом больше. Хён встает со стола медленно, скрипит ножками, но даже не пробует возражать. Усаживается на колени, смотря Чонгуку прямо в глаза. Неправильно все это, но никто не останавливается. Юнги лишь жмётся ближе, чтобы продолжить разговор.       Чонгук не должен ощущать странной тяжести кандалов и тепла, поощряющего собственные ошибки. Сейчас нужно выслушать, потом думать.       — Я короной потолок царапаю, слышишь? Моя тупая гордость, врезавшаяся в стенки горла… ей упиваться можно. Я ведь всегда сбегаю от обстоятельств. Нескончаемое «ну, погоди», где вместо главных героев — я, который носится повсюду от проблем, отказываясь решать их. Я и к бывшему не возвращался, об оставшихся у него вещах и не заикнулся. Мне вообще тогда на себя и остальных плевать было. Кто там, что там… А Чимин ведь настырный. Напролом шёл, окружал меня, болтал без умолку, просил позировать для его «важных» работ по живописи и рисунку, вытаскивал из дома, шутил, болтал, шутил… А у меня тогда одно желание и мечта стояли — поскорее дожить свой век и переродиться камнем, — у Юнги взгляд в одной точке сосредоточен, неподвижен. Он лишь на коленях елозит от неудобства. Поза неправильная.       — А это на самом деле помогало мне. И как-то вышло, что потом болтал я. Всё начиналось с невинных разговоров на его балконе. Чимин всегда рисовал вечернее небо на этюднике, размазывал наскоро охру с краплаком, а в конце из мазни неразборчивой выходил волшебный закат. Он тянулся ко мне пальцами, замаранными в гуаши, она высыхала и крошилась, а особо густые капли оставались на моих руках. Мы часто с ним разговаривали. Чимин молча творил, а я беседовал сам с собой, изредка получая его одобрительное мычание. Мы говорили о многом. О моём бывшем, а это наиболее болезненная тема, но мне больше не с кем было её разделить, об учёбе и… о всяком. Однажды, он повернулся в мою сторону, помню, у меня тогда уже руки прилично отмерзали, вечер же был, и этот придурок, с жёлтым пятном от краски на лбу, улыбнулся сказал, что хочет слушать больше моих историй и предложил жить у себя, — и поясняет, — мне после расставания приходилось жить с Намджуном и его несносным парнем. Диван скрипучий, пиздец, более скрипучий разве что смех Джина.       Чонгук видит как неспешно с каждым словом Юнги открывает губы, как небо за окном волосы хёна голубым подсвечивает, как тот нервничает и порой безуспешно подбирает слова, пытаясь высказать всё, что накопилось, и всё, что он теперь не раскажет Чимину. И запретный плод, искушающий неспроста, хочется вкусить, да стоит молиться дабы не яблоко раздора попалось.       — И даже сейчас… Я предал его любовь, сбежал, не дав и слова сказать. Могут ли глаза врать? Может, меня замучила жажда — и вот он мираж? Галлюцинация? Молнии частят бить в одно место. Так почему бы им не ударить в меня? Чтобы наверняка, чтобы больше этот сгусток, оставшийся от крови, покрывающей моё сердце, наконец сгорел дотла, чтобы я не чувствовал вину перед ним, чтобы не ощущал предателем себя… Все наши ночные разговоры, планы, даже, боже, — усмешка хриплая с губ слетает, — я видел в истории браузера как-то… Этот… ммм… — одна слеза вновь щекочет щёку, — этот придурок пытается грин карту получить, там же за границей… чтобы… что… — вторая, третья, а у Чонгука сердце перестаёт биться даже на мгновение.       Здравый смысл покидает его настолько невовремя. Он тянется к губам Юнги и, касаясь, совершает то, чего не исправить уж никогда. А хён отвечает, затыкая себе рот от последующих откровений. Они целуются недолго, это простое соприкосновение губами, сухое и иррациональное. Никакого прежнего тепла, глаз, ставших зеркалами для небес.       — Чимин целуется не так, верно? — Чонгуку смешно, он за подбородок Юнги поднимает и ищет ответы в мутнеющей радужке.       — Чимин не целуется вообще, он дарит мне своими губами тепло, а глазами улыбается, зажигая звёзды на небе, — Юнги больно, он щурится и больше не находит смысла в разговорах.       — Тэхен тоже.       — Ты болью Чимина мне за свою мстишь? Я вроде отстрадался, наглотавшись снотворного, — Юнги трясёт, он не соображает, все происходит спешно, вспышкой ослепляет, ходишь после слепой и разбитый. — Он не заслуживает боли. Ты животное! Вдруг ты что-нибудь сломал ему… Он просто хотел поговорить… Чимин…       — Юнги, пожалуйста, послушай меня, — у Чонгука на костяшках чужая кровь, а в руке — чужая ладонь, холодная и шершавая. Он сжимает её, и Юнги дёргается, вырываясь. Но парень не отстает и прижимает хёна обратно к себе, подавляя мнимое сопротивление.       — Ты любишь тешить себя надеждами. Я бил несильно, он ощутил последствия своих действий. Ты так ненавидел его, а сейчас, мне кажется, что моя ненависть сильнее. Юнги, ты видел правду собственными глазами. А про молнии забудь, таких совпадений априори быть не может. Ты давно вырос, пойми, человек, предавший раз, ни за что не откажется от подвернувшегося второго шанса. Он окончательно разобьёт тебе сердце, не думаю, что в следующий раз я успею огородить тебя. Юнги… — Чонгук тормозит, взявшись руками за щёки хёна. Теперь они в красных разводах, но тот никак не реагирует, хоть стреляй на поражение — не побежит.       — Ты мне дорог, мы с детства вместе, я не переживу, если с тобой опять что-то случится. Я — твой хранитель, а ты моя Мадонна Литта, — Чонгук терять страшится, для него ценность отношений и жизни всегда в приоритете. Он знает, что как цепной пёс, вырвавшийся на свободу с бешенством, возомнил себя карателем беспричинно. В конечном счёте, приносит боль тому, кому меньше всего хотел.       Щелчок. Шипение Чонгука и всхлип Юнги.       — Я ненавижу вас обоих, — у Чонгука на лице отпечаток руки розовеет, а ещё искры в глазах от удара. Хён сильнее, чем думается. Но он прав. Его и Чимина есть теперь за что ненавидеть.       — Прости, я… Юнги…       — Извиняйся перед Чимином, я найду квартиру на ночь и вернусь к Намджуну завтра же утром, просто оставьте меня все в покое, — но отчаянные решения Юнги, поспешные как обычно, Чонгук слушать не намеревается. Он обнимает крепче, лишая хёна возможности шевелиться.       — Ты снова спешишь, хватит рушить жизнь этим. Хочешь уехать завтра? Подумай об этом ночью. Я знаю, что ты имеешь смысл жизни, свои цели, и умоляю, не спеши. Снотворного дома не найти, и я доверяю тебе, но, пожалуйста, в последний раз… Ты не в шахматной партии, тут нет цейтнотов. Всего одну ночь я проведу у Тэхёна, не рушь хотя бы его надежд, он же убьёт меня, если с тобой что-нибудь опять случится. Я не хочу думать, что в нашей жизни есть ошибки. Это испытания, которые мы не проходим с первого раза, но нельзя остановиться сейчас. Особенно, если есть время подумать, — губы Юнги как всегда сухие и холодные, а поцелуи с ним — безответно-горькие.       — Все равно скажешь, что Чимин целуется лучше?       — Да, потому что наши поцелуи — последствия цейтнота. И да, — хрипит он, — я слышу тебя. Всего одна ночь.