Return

«Пока мир, так и не поняв: кто виноват, а кто не прав - Стыл в куче своего дерьма, мы встретились, и сошли с ума!»

Поздняя осень. Серое небо, редко появляющееся солнце. Снег уже шёл два раза, но тут же таял, оставляя за собой грязь и противную слякоть. Выходя на улицу, так и хочется сказать «Пошло всё на-а-ахуй! лесом» и снова вернуться домой, где залезть под одеяло и включить тихую музыку. Одним словом – промозгло. Каждое утро уже стало испытанием для него. Поначалу, подъём в пять утра был нормой и привычным делом, но теперь, когда усталость накопилась, то каждое утро было похоже на пытку. Раньше, когда юноша ещё мог понежиться в тёплой постели до десяти часов, чтобы пойти на учебу к обеду, было куда лучше. Благо, что недосып не сказывается на учёбе. Учёба... Ещё одно жуткое слово. Конспекты, домашка, практики. Причём второе никогда не выполнялось. Он больше любил отоспаться и после почитать конспекты и методички. Тоска. Утешением и «разбавлением» рутины являлась гитара. Вот уже год он с ней не расставался. За этот год произошло множество событий, большинство которых были не очень хорошими. Сначала выяснилось, что отец застрелился. Хотя какая разница? Что он был, что его не было. Они один чёрт жили порознь и так было уже на протяжении тринадцати лет. С тех пор, как его родители развелись – отец существовал как необязательный объект и лишняя информация в памяти, к тому же болезненная. Чуя, так звали парня, относился к нему с ярой ненавистью, мол, «то, что он сделал нельзя простить». Он не ставил отца никогда в список родных, хотя бы отдаленно, людей. Накахара считал, что бросивший его и причинивший боль человек, должен получить ответную реакцию, то есть – равнодушие и даже ненависть. Его мать – Коё, вполне состоятельная и красивая женщина, которая может обеспечить себе и сыну хорошую жизнь. Так, что необходимость в отце, даже материальная, отпала моментально. Можно сказать, что их жизнь стала даже лучше, куда спокойнее. Никто не шумел, никто не заваливался пьяным в час ночи и не устраивал «важные переговоры» по воскресеньям. И вот, когда юноша окончил школу, причём с достаточно неплохим аттестатом, и поступил в вуз, где учится на историческом факультете, случилось вот что: Вечером, когда Коё и ее сын сидели на кухне, за столом, и мирно беседовали, раздался звонок телефона из гостинной. Поднявшись с места, Коё подошла к телефону, где ей сообщили о том, что её бывший супруг скончался и был найден в собственном кабинете с пулей в башке. Также её оповестили о том, что она приглашена на похороны самоубийцы. Разумеется, на них был приглашен и её сын, который тут же отказался туда идти под предлогом: «Я не вижу смысла идти на похороны чужого человека, который, к тому же, причинил мне боль». Сам по себе Накахара был достаточно вспыльчив, грубоват и достаточно задумчив. Порой на него находила хандра. В её приливе он развлекался как мог: писал стихи, читал и играл на гитаре чаще, чем обычно. В общем, культурное развитие так и пылало. О его творческой стороне знали некоторые его одногруппники, которые, разумеется, шептались за спиной. В частности это делала женская часть коллектива. Сказать, что на Накахару пускали слюни девушки – ничего не сказать. Бесспорно, он был красив. Темно-синие глаза и рыжие волнистые волосы, которые спадали на лицо и имели нечто наподобие хвостика до плеч. Черты лица аккуратные и женственные, что было достаточно необычным, но не менее завораживающе. Дополнением общей картины было несколько худощавое телосложение молодого человека и невысокий рост, из-за которого в парня регулярно летели насмешки. Несмотря на свою миловидную внешность, Чуя всегда мог постоять за себя и наказать обидчика. Раньше, когда он ещё учился в школе, несколько задир-одноклассников регулярно издевались над молодым человеком, называя его «принцессой с сюрпризом» или «ангелом голубого неба». Однако, после того, как в один прекрасный день, когда рыжеволосый едва ли не сломал руку одному из самых страстных «поклонников», всё прекратилось. Правда, теперь его называли «рыжим отморозком», что ни капли его не смущало. В итоге обидчик, получивший свою дозу люлей, не стал никому жаловаться, что было бы позором для него. Как же, позорно быть избитым «принцессой». Только вот после этого случая вокруг него стали «пастись» толпами представительницы противоположного пола, что его начало раздражать. Видите ли «он серьезный мальчик и ему не до роз-хероз», но говорить этого дамам он, разумеется, не стал. Вместо этого, он лишь игнорировал их присутствие и отвязно отвечал на их вопросы. Вскоре девушкам это надоело и они уже не подходили к Накахаре. Вот такой белой вороной он был. Причиной этому была смена места учёбы. Хотя и в старой школе он было не лучше. Всё те же шуточки, но не такие едкие, ведь, всё уже к нему были привыкшими и не особо придавали этому значения. Учился он, вроде бы, неплохо. Весь аттестат ему портил всего один предмет – математика. Как бы парень ни старался решать её, зубрить правила – ничего не помогало. Плюс ещё слова преподавателя: «Старайся, ты можешь, вроде не лентяй безнадежный» были, мягко говоря, не очень приятны. Но всё же свою заветную троечку он всегда отстаивал. По правде говоря, ему не нравилась математика. Он находил её слишком сухой и нудной наукой, которой он был вынужден заниматься, ибо «Ты иначе не станешь человеком» или «Тебе это нужно, я вот в твоём возрасте...». Это очень сильно раздражало Накахару и так получилось, что после девятого класса он психанул и, под предлогом: «я всё сдам, только отвалите», сел за стол и начал усиленно, но без интереса, решать этот предмет. Сам. Не смотря на то, что мать не раз предлагала ему нанять репетитора и заниматься с ним. Чуя не хотел, чтобы на него тратились родительские деньги и считал позором то, что он не может знать те темы, которые уже знает весь класс. – Я не хуже них и не позволю им быть лучше!– твердил он себе каждый раз, когда получал наиболее нормальные оценки по этому труднодоступному для него предмету. Ему всегда были больше интересны такие предметы, как литература и история. Всю жизнь его раздражал английский язык с американским произношением. Он больше любил немецкий язык с его произношением и так нравившимся ему звучанием. Ему казалось, что этот язык несёт в себе больше страсти, чем испанский, и столько же томности и певучести, как и французский. Однако, он часто напевал себе под нос именно англоязычные песни... Бесспорно, у парня был приятный чуть хрипловатый голос, а тот факт, что он уже полгода учится играть на гитаре и имеет в этом небольшие успехи, говорит о том, что, возможно, он мог бы когда-нибудь создать свою рок-группу и стать популярным. Но, увы, его это не интересовало. Однажды, его игру и напев услышала мать, когда вернулась домой. Но тревожить сына и сбивать не стала, а лишь мягко улыбнулась, стоя возле приоткрытой двери в комнату Чуи. Его мать, Коё Озаки, представляла собой красивую женщину средних лет. Внешне она была привлекательна и элегантна. У неё были длинные рыжие волосы, которые чёлкой прикрывали один глаз. Взгляд её был спокойным, мудрым и несколько даже печальным. Роста она была не очень высокого, но и не маленькая, с красивой изящной фигурой. Она обладала мягким характером и была терпелива, что проявлялось в общении и воспитании сына. С раннего возраста её воспитывали строго и сделали из неё истинную леди с высокими моральными принципами. Она умела выдать отрицательный ответ, при этом сделать это так, что никто не мог ни злиться, ни обижаться. Коё умела переубеждать даже самых упрямых людей в любой ситуации и при любых обстоятельствах. Казалось, что более кроткого и коммуникабельного человека просто не найти. Также у неё был острый ум и хорошая интуиция. Но... у любой монеты есть обратная сторона. Озаки была до ужаса упряма и настойчива. Конечно, эти качества могут относиться к положительным, также, как и к отрицательным, но... Но, но, но... Есть много «но». Эти качества могут погубить человека. Итак, это было ужасное холодное и противное утро, как было сказано ранее. Хмурый и серый коридор, освещённый тусклым белым светом, третий этаж, синие обои... До боли серо. Атмосфера на этаже историков царила необычная. Аудитории были освещены приятным желтоватым цветом, стены в них были покрыты обычной белой краской, в каждом кабинете были огромные окна с деревянными подоконниками. В этот день у Чуи было четыре пары и получасовое окно между третьей и четвертой парой, чтобы студенты успевали перекусить. Коридоры были полупусты во время этого перерыва, зато была столовая была переполнена людьми. Именно в это время Накахара направлялся в библиотеку, чтобы взять несколько книг по истории для подготовки к проекту. Тема данного ему проекта звучала следующим образом:«Франция во времена правления Людовика XIV». Тема достаточно интересная и, как казалось рыжеволосому, простая, но тем не менее, ему нужен был дополнительный материал. Парень шёл по длинному коридору своего этажа, опустив голову и периодически глядя по сторонам. Ничего интересного. У кабинета философии стояли три девушки и оживлённо о чём-то беседовали, но, увидев Накахару, проводили его взглядами, как бы невзначай. Пройдя ещё немного он увидел то, что профессор по немецкому языку, зашёл в свою аудиторию, параллельно разговаривая по телефону. Чуть позже, возле лестницы на четвёртый этаж, он увидел двоих парней, один из которых отчаянно пытался что-то объяснить другому, но тот явно с чем-то не соглашался. О чём они говорили Чуе было неинтересно, поэтому он не стал вслушиваться. Медленными и размеренными шагами он поднялся по лестнице на четвёртый этаж, где находилась библиотека, он окинул мимолетным взглядом стеллажи с книгами и прошёл в глубь просторного помещения. В нём были три таких же больших окна, как в аудиториях третьего этажа. Стены были выкрашены в бледно-персиковый цвет, а на полу лежал белый кафель. На окнах висели голубые жалюзи. По периметру всего помещения и по центру стояли шкафы, но стоит только пройти чуть дальше, в конец комнаты, и можно увидеть несколько столов, плотно стоявших друг к другу и приставленных к стене. К столам были придвинуты стулья. В библиотеке царила тишина, прерываемая лишь тихим шуршанием страниц со стороны окна. Чуя сделал несколько шагов в сторону шума и на секунду остановился, взглянув в окно. На улице было всё также пасмурно и противно. Сделав ещё несколько шагов, рыжеволосый увидел сидевшего там мужчину. На вид ему можно было дать лет тридцать пять. У него были короткие светлые волосы, две прядки из которых были длинными и небрежно спадали широкие на плечи. Ростом он был высок, что было видно даже в сидячем положении. Одет он был в белую рубашку, поверх которой был ярко-зелёный свитер. В руках он держал небольшую книгу в горчичного цвета переплете, по страницам которой скользил взглядом. Увидев юношу он оторвался от чтения. – Здравствуйте, Фукудзава-сан,- поздоровался Накахара с библиотекарем и подошёл к его столу. – Ты что-то хотел?– сразу задал вопрос Юкичи, внимательно смотря на студента. – Мне нужны книги из этого списка,- ответил рыжеволосый доставая из кармана небольшой кусочек бумаги, который он тут же протянул библиотекарю. Блондин взял в руки листочек и тут же «прошёлся» по нему взглядом, после чего поднялся с месты и молча направился в сторону книгохранилища, а Накахара поплёлся за ним. Железная дверь в это помещение была достаточно большой и со скрипом открылась. Внутри она была похожа на какой-то бункер, уставленный стеллажами с книгами. Юкичи прошёл в глубь книгохранилища и остановился возле одного из шкафов. – Тебе именно об истории Франции надо?– не оборачиваясь уточнил Фукудзава. – Да,– произнёс в отчет Чуя, догнав. Многозначительно хмыкнув, библиотекарь принялся осматривать переплеты книг. Через минуту он нашёл огромную книгу и протянул её Накахаре, затем он принялся доставать с той же полки ещё одну книгу, но меньше. – Тут краткие биографии исторических личностей,– как-то устало пояснил Юкичи. – Спасибо,– сухо поблагодарил рыжеволосый, прижимая к себе книги и как-то натянуто улыбаясь. В ответ на это Фукудзава лишь слегка кивнул и направился к выходу. Чуя снова пошел за ним, таща книги. Они вышли из книгохранилища и библиотекарь закрыл его на замок. Дальше они снова вернулись в читальный зал, где заполнили карточки. Накахара расписался и покинул библиотеку. Медленной походкой парень принялся спускаться по лестнице, ведь времени было у него ещё много, а есть не очень хотелось. Сейчас он думал о том, как он хочет спать и о том, что скоро сессия и сдача проекта. Погрузившись в свои мысли он уже не смотрел по сторонам и не заметил того, как миновал оба лестничных пролёта, а лишь смотреть под ноги, как вдруг из задумчивости его вывели чьи-то недовольные слова «Твою ж мать!» и столкновения с кем-то, из-за чего он едва ли не выронил книги. – Бл...ин,– едва ли не непечатно выругался Чуя, поднимая глаза и видя перед собой высокого парня.– Смотри, куда прёшь, шпала. Парень, с которым Накахара столкнулся, имел достаточно смазливое, но при том красивое лицо с правильными чертами. Волосы у него были не длинными, но и не короткими со спадающей на лоб челкой, шоколадного оттенка. Глаза у него были карими, а взгляд достаточно умным и задумчивым. Одет он был в обычные чёрные джинсы и такую же чёрную рубашку с белым атласным галстуком. Но стоило немного опустить взгляд на шею и там красовались плотно завязанные бинты, такие же бинты виднелись и из-под, до локтей подвёрнутых, рукавов рубашки. – Это тебе нужно быть осторожнее, коротышка,– с хитрой улыбкой ответил шатен, смотря на Чую.– А-то тебя, бедную Офелию, ещё, не дай бог, задавят! Услышав такое обращение и увидев улыбочку наглеца, Накахара пришёл в бешенство. Сжав руку в кулак, замахнулся на него, но незнакомец успел схватить его за запястье и слегка сжать. – Тише, тише,- спокойно и не меняясь в лице произнёс кареглазый.– Леди не должна драться. Чую ещё сильнее начало раздражать такое поведение и он со всего размаху пнул другого студента. Тот изогнулся, хватаясь за ногу, и шипя что-то неразборчивое. В этот момент из-за угла появился ещё один паренек. Увидев изогнувшегося студента, он крикнул ему: – Дазай! У этого парня были немного детское лицо и большие светло-карие, даже желтые, глаза. Также у него были светлые, криво подстриженные волосы, с висящей сбоку длинной прядью. На нём были надеты тёмно-синие клетчатые брюки и белая толстовка. Лицо его было обеспокоено, а в руках он держал телефон, из которого торчали наушники. Увидев своего друга, он тут же подбежал к нему. – Ты в порядке?– задал вопрос он, помогая Дазаю подняться с места. В это время Накахара уже удалялся. – Я в порядке,- спокойно ответил шатен, глядя в след рыжеволосому.– Манер у тебя нет!– крикнул он, усмехаясь. Чуя лишь показал наглецу средний палец, даже не обернувшись, но лицо его выражало раздражение, возмущение и желание треснуть кулаком по морде этому долбаебу парню. После показа сего неприличного жеста, он услышал цокание и какой-то неразборчивый шёпот. Чуя лишь показал наглецу средний палец, даже не обернувшись, но лицо его выражало раздражение, возмущение и желание треснуть кулаком по морде этому пиздюку. После показа сего неприличного жеста, он услышал цокание и какой-то неразборчивый шёпот, придавать значение которому он, разумеется не стал. Его ещё школьная жизнь научила игнорировать подобных мудаков людей. Он продолжил всё также медленно идти, перебирая в голове произошедшее несколько секунд назад. Но через некоторое время он уже забыл о столкновении с тем парнем. Чуя вошёл в аудиторию философии и сел за парту, с грохотом положив на неё книжки, и тут же взяв одну в руки, принялся читать. – Накахара,– раздался чей-то голос со стороны кафедры. Рыжеволосый оторвался от чтения и поднял голову. – Да, Хироцу-сан?– тихо и прочищая горло, отозвался парень. – Сейчас пара по философии, а не по истории,– мягко и спокойно ответил профессор, кладя на стол стопку бумаг.– Поэтому, лучше бы убрать книги. Накахара на эти слова ответил кивком и молча убрал в сумку книги. Тут же монотонно прозвенел звонок и в аудиторию повалили студенты. Началась пара. Она шла долго и нудно, а в это время на улице пошёл лёгкий снег, который было хорошо видно в окна аудитории. Рыжеволосый периодически отвлекался от занятий и смотрел в окно, начиная думать о чём-то своем. В его голове, мягко говоря, была «каша». Она состояла из размышлений о предстоящем проекте, грядущей сессии и том придурке, буквально выбившем парня из колеи. В общем, о чём угодно, но только не о философии. «Наглый ублюдок,– думал он, крутя в руках ручку и злорадно усмехаясь.– Если ещё раз увижу, то убью и закопаю так, что никто не узнает где этот мудак похоронен.» Так и прошла вся пара. Она была полна занятий ерундистикой и какими-то посторонними мыслями. И вот снова раздался звонок. Студенты поднялись с мест и профессор сказал, по обыкновению: «Всем спасибо, все свободны». Накахара также, со всеми поднялся с места и вышел из аудитории, направившись за одногруппниками. Они шли всё по тому же скучному и серому коридору, а после начали спускаться по лестнице вниз, где слились с также спускавшимися студентами с других факультетов. Театралами, журналистами, литераторами... На первом этаже собралась толпа и все они выстроились возле гардероба. На этаже был невыносимый гам от толпы студентов. Накахара не стал лезть в общий поток, а вместо этого залез на подоконник дальнего окна и стал ждать когда толпа хоть как-то рассосется. Парень облокотился на холодное и мутноватое стекло, прикрыв глаза. «Дожить бы до дома,– промелькнуло у него в голове.– А-то я так в оцепенение на лет сто впаду.» – Ба, милые друзья! Ты, Гильденстерн,- раздался знакомый голос. Он вынудил парня открыть глаза.– Ты, Розенкранц? Ну, как дела, ребята?* Этот голос звучал так, как звучит голос театрального артиста. Слегка наигранно, но все-таки неплохо. Чуя долго смотрел по сторонам, ищя глазами обладателя голоса. Казалось, он доносился откуда-то спереди, в шагах в пяти-семи от него. – Как у любого из сынов земли.– тихо и чуть хрипло ответил один молодой человек. В его тоне не было почти никаких эмоций. Рыжеловолосый понял, что говорил тот самый бесячий урод, с которым он столкнулся на лестнице и что рядом с ним стояли ещё двое парней. Их сумки лежали на полу, возле стены, а на них была сложена верхняя одежда. Эти слова произнёс один из тех парней. Он был немного ниже того кареглазого мудака. Как же его назвал тот мальчишка, который был также одним из этой троицы?... Хм... Ладно, не важно. Накахара принялся смотреть на них стоящих друг с другом. – По счастью, наше счастье не чрезмерно,– добавил блондин, тот самый, что тогда подбежал в коридоре.– Мы не верхи на колпаке Фортуны. «Что за ерундой они страдают?– задал сам себе вопрос Накахара, тихо усмехаясь.– Так или иначе, интонации у них забавные. Интересно, что будет дальше?» – Но также не низы её подошв?– насмешливо и уже почти не играя добавил шатен, нахмурившись и сложа руки на груди. – Чёрт... Как это запомнить-то?!– уже не тексту начал возмущался желтоглазый. Так они с театрального? Пф, забавно. Чуя всегда любил театр, он у него по жизни. Скоро будет явно живой копией Раскольникова и прибьет нахер топором кого-нибудь. – Учи, Ацуши,- смеясь, ответил кареглазый.– Иначе никак. Он похлопал того, кого звали Ацуши, по плечу и подошёл к стене, тут же наклонившись за вещами. – Тебе бы и впрямь не помешала подготовка,– спокойно и серьёзно добавил третий, следуя примеру своего одногруппника. – Знаю, Ода-кун.– Ацуши вздохнул и сделал шаг к своим товарищам.– Дазай, ты домой? – Да,– ответил шатен, накидывая на себя чёрное пальто.– Со мной, может, пойдешь? – Да, конечно,- весело согласился Ацуши, надевая белую шапку с серым пушистым пампончиком. – Весело вам,– наигранно нахмурившись произнёс Ода. Ещё бы не весело. Дружки, пф-ф! Накахаре это показалось до тошноты противным. – А чего грустить?– усмехнулся Дазай, беря в руки сумку.– Мы ж не Офелия вон там на подоконнике.– он указал подбородком в сторону Чуи. Накахара тут же спрыгнул с подоконника и в несколько больших и быстрых шагов дошел до источника раздражения. Как он, холоп убогий, посмел так назвать его? Нельзя прощать. Надо казнить. Срочно. – Как ты там меня назвал, Ромео?– рявкнул Чуя, подходя почти вплотную и со злобой смотря в глаза шатена. Брови рыжеволосого были сведены к переносице. – Я не Ромео, я – Гамлет.– поправил его Дазай, усмехаясь. – Мне наплевать. – Мне тоже,– все в том же тоне ответил шатен.– Есть еще аргументы? – Завали ебало! – Ой, как грубо.– наигранно смутился Дазай, взмахнув рукой перед лицом, словно отгоняет дым.– Тебя не учили манерам, верно? На это Чуя промолчал. – Оно и видно,– нагло усмехнулся кареглазый, смотря в глаза Накахары.– Такой юноша пропадает. На вид принц, а на язык – сапожник. И чего взъелся-то?– в его глазах мелькнул азарт. Чертов ублюдок. Накахара был раздражен сильнее некуда.– Да, ты еще не извинился за тот случай. Двое друзей Дазая молча смотрели на парней, широко распахнув глаза. Ацуши понимал о чем они говорят, но не знал причины случившегося. – Я не обязан просить прощения у уебков, вроде тебя.– огрызнулся рыжий, делая шаг назад и скрещивая руки на груди. Парень отвел взгляд и пытался вернуть себе хладнокровие, тем временем все трое сверлили его взглядом. – Какой невежа,– произнес Дазай, недовольно цокая и закатывая глаза.– Господа,– немного погодя добавил он, обращаясь уже к своим друзьям.– Предлагаю вам и мне, в том числе, удалиться от столь противной особы. – От противного слышу,– ответил Накахара, а его не очень приятный собеседник и его товарищи удалялись. Чуя поднял глаза и посмотрел сначала в сторону уходивших театралов, а после в сторону гардероба. Людей там уже почти не было. Парень забрал свою куртку и принялся одеваться. Едва ли он накинул на себя верхнюю одежду, как вдруг из кармана вывалилось что-то маленькое и белое, что было похоже на верёвку. Наклонившись, он поднял это. Наушники... Парень усмехнулся и начал распутывать излюбленную вещь. В голове его снова всплыли театралы. Хм... Может они правы? Да ну... Этот мудак сам нарвался. И он ещё, пострадавший, должен просить прощения. Отогнав нелепые мысли, он надел шапку и вставил наушники в уши, но музыки не включил. Медленной походкой Накахара направился к дверям. Стоило ему выйти на улицу, как его окатило противной волной холодного и влажного воздуха. Рыжеволосый поёжился и всё-таки включил музыку. Теперь стало как-то проще. Шаги его ускорились. Чуя спустился по лестнице вниз, потом направился к воротам, картина за которыми была серой и противной, как и везде. Жилые дома, магазин... Всё это было покрыто снегом и не притягивало никакого внимания к себе, словно листва молодого клёна и листва столетнего. До того противно, что аж тошно. Благо, музыка скрашивала сие.

«Солнце садится, мы выходим. На разные вечеринки в разных городах. Солнце встаёт, мы уходим, Мы живём быстро и умираем красиво...»**

Он шёл до остановки, периодически немо подпевая словам песни. Его автобус приехал быстро и даже был полупустым. Накахара забрался в самый конец и сел возле окна. Чтобы свет не мешал и не раздражал, парень одернул занавеску, после чего откинулся на пинку кресла. «Главное – не уснуть так,»– промелькнуло в голове Чуи, а губы невольно улыбнулись. Вдруг он как-то оживился. На душе словно стало легче. Легче от того, что дома его ждёт главная любовь всей его жизни – гитара. Это был прилив вдохновения. Тот яркий момент просветления. Человек, знающий что это такое поймет его прилив сил и желание заняться любимым делом. Как же ему сейчас хотелось перебрать струны пальцами, бережно провести руками по грифу! Это чувство не сравнить ни с чем. Оно греет душу и сердце, как гирлянды радуют одиночек в канун Нового Года. Но погоди немного... Ещё минут пятнадцать и ты дома. Вдруг парень вздрогнул. Монотонный компьютерный голос объявил его остановку. Чуя показал свой проездной билет кондуктору и вышел из автобуса. В этой части города было привычнее, но не теплее. Накахара перешел через дорогу и вошёл в знакомый двор. Машины припорошенные снегом, изредко встречаемые люди... Всё как и обычно. Всё тот же ветер в лицо, когда заворачиваешь за угол. Ничего не меняется. Знакомый подъезд, потертая дверь и пикание домофона. Войдя в подъезд, рыжеволосый услышал, отскакивавший от эхом от стен, лай собаки. Поднявшись на первый пролет, парень увидел соседку, милейшую пожилую леди, с маленькой, но громкой собакой на поводке. – Добрый день,– поздоровался рыжеволосый, поднимая глаза к соседке и тут же подходя к двери. – Здравствуй, Чуя,– ответила на приветствие женщина.– Я хотела спросить тебя, как ты относишься к тому, чтобы пойти погулять в парк? А-то моя Ёсико мне все уши прожужжала о тебе и просила меня задать этот вопрос. – Ох, тетушка Аки,– наигранно вздохнул Накахара, всталяя ключ в замочную скважину.– У меня так много дел... Я не могу пойти с ней на прогулку. Скоро сессия и сдача проекта. Не имею возможности. – Прости,– как-то неловко ответила соседка.– Она просто так от тебя не отстанет. Мамой клянусь, она такая упрямая! На эти слова Чуя лишь усмехнулся. Ведь и впрямь эта девушка была до того упряма и вечно лезла к Накахаре. Это началось ещё в старшей школе, когда он был в третьем классе. Они учились вместе и тогда она вечно ходила вокруг него и задавала нелепые и банальные вопросы, пытаясь таким образом привлечь к себе внимание. Но как потом выяснилось, она ещё и жила с ним в одном подъезде. Её вездесущее присутствие раздражало рыжеволосого, но тот не стал её отшивать. Лишь игнорировал. Это был бы мавитон, а так культурное хамство. Его Коё так воспитала, что он мог грубить лишь своим ровесникам и то только своего. А девушек и женщин! Ни при каких обстоятельствах не должен огорчать дам, даже если очень хочется. Войдя в квартиру, Чуя закрыл за собой дверь и заметил кое-что странное: в прихожей стояли ботфорты матери. Значит – она дома. Раньше, чем обычно. Странно, она сегодня пришла пораньше. Может быть, что-то случилось? Кто его знает... Накахара разулся, снял с себя куртку, после чего начал прислушиваться. На кухне был слышен шум закипающего чайника. Парень направился на кухню, где увидел мать, сидевшую за столом с книгой в руках. Взгляд её был спокоен, как и обычно. Такой расслабленной и сидящей не с документами по работе и не занятой домашними делами её можно было увидеть нечасто. Чуя встал на пороге и не то удивлённо, не то умилительно посмотрел на мать. – Привет, мам,– неловко поздоровался рыжеволосый. – Здравствуй,– ответила Коё, отрываясь от чтения и поворачиваясь к сыну.– Ты как раз вовремя, я только приготовила обед. – Ты сегодня рано,–заметил Накахара, подходя к раковине.– Что-то случилось? – Об этом немного позже.– она загадочно улыбнулась и принялась сервировать стол. Парень ухмыльнулся и сел за стол. В этот момент чайник издал щелчок и выключился. Отчего-то Чуя начал волноваться. Что же хочет ему сказать мать? Хм... Как настораживает. Через несколько минут стол был сервирован. – Итак,– произнесла Озаки, отставляя кружку в сторону.– Мне по работе, как главврачу самой большой больницы было поручено ехать в Токио на недельную конференцию с моей диссертацией. Я должна буду сопровождать лидера нашего филиала.– её голос звучал тихо и размеренно, а взгляд был устремлён на Чую.– Причем не по городу, а по всей стране. Плюс есть ещё один момент... Нам с тобой придётся на неделю переехать к нему. Я не могу каждый день ездить к нему, на другой конец города и дорабатывать диссертацию вместе с ним. Это во-первых, во-вторых мне нужно быть всё время рядом и быть готовой ко всему. – А я-то тут причём?– задал вопрос рыжеволосый, едва ли не подавившись. – Ты едешь со мной. Это не обсуждается. Чуя вопросительно посмотрел на мать, словно интересуясь что она имела ввиду и почему. Однако, ответа с разъяснениями не последовало. Коё лишь поднялась с места и начала убирать со стола. В голове Накахары выстроилась картинка: он едет с матерью в дом к какому-то человеку, где она будет работать, а он прибывать ещё несколько дней. И вот спрашивается для чего? С какой целью? И где объяснения вообще? Описать состояние Чуи можно тремя словами на немецком (именно на немецком, ибо ни один язык не опишет весь происходящий непонятный пиздец).

«Ich verstehe nicht..!»***

Ну что ж... Останется лишь подчиняться. Разумеется, сейчас пойдут упрёки мол «ты уже взрослый, так херли ты подчиняешься?», на что можно сразу дать ответ. Накахара во всём подчинялся матери, что было уже на рефлексе. Воспитан он был так. Да и чувство долга, которое было у него словно врождённым. Он взял в долг у матери её любовь и терпение, а теперь должен всё это вернуть. Хотя бы побыть послушным мальчиком и стать в будущем успешным и самодостаточным человеком и, не смотря на это, продолжить помогать матери. На самом деле он ненавидел быть должником. Ненавидел быть зависимым от чего-то. Как, например, некогда, в среднем звене школы, он потерял свои деньги на автобус и ему пришлось просить эти копеечки у классной руководительницы. Ему было до боли стыдно объяснять эту ситуацию учителю, а просить деньги ещё более стыдно... Это было самым сложным. В этот момент у него впервые тряслись коленки на людях. Ему было очень трудно выговорить несколько фраз. Как никогда. А перед матерью было вдвойне неудобно и вдвойне стыдно. На самом деле плакал он очень часто. Когда он был ещё совсем маленьким, он часто забирался в чулан, что стоял в комнате матери и плакал. Ему с детства приходилось видеть множество жутких картин. Один раз, когда мать была на работе, на сутках, и должна была вернуться поздно ночью, отец объявился пьяный в стельку. Это было вечером, зимой, когда темнело рано и во времени ориентироваться было сложно. Чуе на тот момент было шесть лет.Его отец, чью фамилию он носит до сих пор, просто напросто подозвал ребенка к себе и начал «учить» жизни. Рассказывать о том, как он «вершины неприступных гор» по юности покорял. Потом он начал оскорблять непечатно и неприлично Коё, по совместительству свою жену, а когда Чуя сказанул, что никто не смеет так называть его маму, то отец просто ударил того и толкнул так, что тот упал и ударился о шифоньер. Благо, что бедный мальчишка не убился... Но и на этом не остановился пьяный ублюдок. Он кинул в мальчика стеклянным графином, который пролетел мимо и разбился о полированную дверь шифоньера. Напуганный Чуя вскочил на ноги и побежал в сторону комнаты матери, не смотря на осколки, впившиеся ему в ноги. Это был сильный удар по его психике и по его мировозрению. Юный Накахара навсегда запомнил безумный пьяный взгляд отца и его матерный крик о том, что Чуя – ошибка, как и свадьба с Коё. Рыжеволосый прибежал в комнату матери и залез в её чулан, тихо плача и стараясь не подавать виду. В его детской голове навсегда засела мысль, что он ошибка и что всем и всегда должен. Когда домой пришла Озаки, то она увидела разбитый графин, спящего пьяницу и маленькие капельки крови на паркете, ведущие к ней в комнату. Испуганная Коё тут же бросила сумку и побежала в свою комнату, где нашла Чую, забившегося в угол и больше походившего на брошенного котёнка. Мальчик сидел, обнимая колени и смотрел куда-то в пустоту не моргая и широко открыв глаза. На своё обнаружение матерью, он никак не отреагировал. Продолжил всё также отстранённо смотреть куда-то в сторону. Озаки же вытащила малька из чулана и посадила на кровать, тут же принявшись обнимать и приговаривать «Всё хорошо...всё прошло...такого больше не будет...». Этот момент ярко запечатлился у него в памяти. Тихий и слегка дрожащий голос матери и, отдающиеся эхом, слова отца... В этот момент ему хотелось исчезнуть, сгинуть в небытие, уснуть... Неужто он и впрямь бесполезен? Нет. На следующий день, когда Чуя уже более-менее пришел в себя, то Озаки забрала его и они уехали на вторую квартиру, где они, собственно говоря, сейчас и живут. Через некоторое ей все же удалось выведать у сына о том, что произошло и что говорил ему отец. Было мало приятного из того, что она услышала, а если быть точнее, то всё это было сущим кошмаром. Особенно, её поразили слова об ошибке... Как он мог так сильно разрушить подростающую личность в Чуе? Всего лишь несколькими словами... Однако, Коё не опустила руки и решила вернуть своему сыну его силу духа и даже укрепить её. Она хотела вернуть ему веру в себя и показать то, что любит его и что он не ошибка. Это была истинная правда.О н, тот маленький, забившийся в угол, мальчик, является ее главным достижением в этой жизни. Озаки старательно восстанавливала его внутреннюю личность. Каждый день говорила ему, что он важен для нее, как никто и что он молодец и умница. Ведь это действительно помогало ему. Он стал более уверенным и сильным. Начал стараться и бороться за знания и даже начал писать стихи и играть на гитаре. Эти старания стоят многого и Чуя ни в коем случае не подведет мать и не разочарует.