На исходе лета

— Он зануда, — говорил Ньют сам себе вслух, меря шагами комнату. — Его вечно приводят в пример, каждый раз, когда что-то не так. «Будь как Тесей. Тесей всего добился». А он всегда при этом так самодовольно ухмыляется... Ньют сбился и перевёл дыхание, понимая: вот тут он уже заврался. Закрыл ногой приоткрытую дверцу шкафа и начал заново: — Из Хогвартса забыл встретить на рождественских каникулах, пришлось битые часа два ждать на вокзале… А ещё на письма отвечает отписками. И из-за него Ив сбежала, а может, он сам её выпустил, нарочно. Сам ведь говорил, что терпеть не может глизней... Ньют облокотился на подоконник, вгляделся невидяще в ранние сумерки. Задний двор, на который выходило его окно, был не таким нарядным, как сад перед домом: всего-то пара розовых кустов у беседки и узкие тропинки, ведущие к денникам. Дальше уже располагался загон для гиппогрифов, и Ньют ещё в детстве любил смотреть, как они выходят на свежий воздух, встряхивая лапами и расправляя крылья. Он всегда с радостью выбегал к ним в загон и кланялся всем подряд, чтобы безбоязненно гладить твёрдые тёплые клювы и перья между глаз. Гиппогрифы блаженно жмурились и склоняли головы в ответ. Тесей же никогда не понимал. Для него всё это всегда было обязаловкой. — Он не понимал, — повторил Ньют вслух, прекрасно осознавая, что это не имеет значения. Ничего не менялось в душе, и даже сама идея искусственно взращиваемой нелюбви к Тесею была глупой от начала и до конца. Но оставался всего один подходящий аргумент, который он приберёг напоследок. Самый весомый из всех. — Он мой брат, — тихо сказал Ньют, в волнении схватившись за штору с такой силой, что чуть не оторвал её. — Тесей — мой брат. Так хотелось отвлечься на что-то, очистить голову от непрошеных мыслей, но для полёта на гиппогрифе было уже слишком темно, а на книге сосредоточить внимание совсем не удавалось. Ньют ощущал себя как в ловушке. Брат был рядом, запертый вместе с ним в тесных границах дома, брат был в мыслях и воспоминаниях — он был везде. Почему-то мозг подкинул эпизод из детства: Тесей поднимается в Хогвартс-экспресс, а он, Ньют, хватается за штанину и тянет обратно с плачем. И все вокруг смеются. И Тесей оборачивается со смехом, разжимает один за другим пальцы. Кажется, это был Тесеев четвёртый курс. Ньют в смятении потёр нос, потянулся к Пикетту, который трогал лепестки ползучей орхидеи, и взял того в ладонь. — Почему?.. — спросил Ньют с недоумением, рассеянно гладя Пикетта. Тот пищал, пытаясь увернуться. — Как так вообще вышло?.. В поле его зрения попали часы, полускрытые хламом из свитков, сломанных перьев и наваленных одна на другую книг. Судя по всему, уже настало время ужина, и Ньют чертыхнулся. В столовую спускаться не хотелось, но ведь его могут пойти искать… «Тесей может подняться сюда», — подумал Ньют с ужасом и тут же распахнул окно. Сквозняк проник в комнату, сорвал со шкафа карандашный набросок гиппогрифьей морды, но Ньют не обратил внимания. Решительно перекинув ноги через карниз, он схватился за плющ, утопил пальцы в сетке, по которой тот вился, и начал спускаться. Сегодня никакого ужина. Он сам себя наказал. Третий раз за день Ньют перелез ворота и, перебежав пыльную дорогу, спустился с разбегу на луг. Справа виднелся давно примеченный Ньютом дуб, под которым было так славно сидеть в летний зной. Ноги сами повели к нему, пусть и был уже вечер — этот сладостный тёплый вечер, который может быть только в августе, когда в спину уже промозгло дышит сентябрь, но лето ещё держится, даря последние восхитительные дни. В любой другой момент Ньют бы отметил это сполна, но не сейчас. В полнейшем душевном раздрае он опустился на примятую траву под дубом, облокотился на ствол — и закрыл глаза. Вот так — посреди луга, вдали от всех — было хорошо. Отпустила тревога, и дышать стало легче. Листва зашумела над головой, и Ньют зябко поёжился — теперь он заметил, как стало ветрено. Или же это прохлада стремительно опускалась на землю вместе с ночью. Вдруг слева раздался шорох, и Ньют лениво повернул голову. Ну конечно. — Почему тебя не было на ужине? — спросил Тесей, подняв брови. Он стоял над Ньютом, руки в карманах, и даже жилетка ещё была на нём. Денди. — Почему ты ходишь за мной? — поинтересовался Ньют в тон. Тесей не ответил. — Нам пора бы оставить друг друга в покое, — сказал Ньют, отводя взгляд. — Тебе со мной неинтересно, и не стоит меня опекать. Я скоро приду и обязательно дам знать, когда буду дома. Потом скажу маме, что не нужно посылать тебя следить за мной. — Да причём тут мама! — воскликнул Тесей, садясь рядом. — Я решил, что мы много упустили — сначала учился я, теперь ты. Решил, что можно наверстать. Ньют оторопел. — Серьёзно? — Да. — То есть ты даже к дружбе подходишь методично и с планом. У тебя есть пронумерованный список? Ну там… «помочь брату убраться у гиппогрифов» — и галочка напротив… — Иди к чёрту, — сказал Тесей беззлобно. — Откуда в тебе эта язвительность? Ещё с год назад ты не был таким. Теперь Ньют промолчал. Тесей вздохнул. — С другой стороны, ты так вытянулся, уже ростом почти с меня. И на мужчину стал похож. — Смутившись, Ньют отвернулся. — И если уж у нас такой разговор, то ещё скажу. Не стыдись себя и реакций своего тела. Ньют вздрогнул. — Что?.. Тесей смотрел на него очень серьёзно. — Ты понял, о чём я. Тебе шестнадцать. В этом возрасте всякое бывает, а ты ещё многого о себе не знаешь. На Ньюта напала тоска. Брат был невыносимо взрослым, невыносимо понимающим, и эта его фраза развела их далеко-далеко друг от друга, превратив восемь лет разницы в невидимые глазу мили. Тесей каждый раз напоминал всем своим видом и поведением, что Ньют пока подросток, которого нельзя воспринимать серьёзно. Наверное, поэтому он не стал защищать от придирок отца утром в гостиной. И поэтому же брат счёл неважным то, что Ньют кончил от его прикосновений к себе. Тесей достал из портсигара сигарету и закурил. Его взгляд теперь был обращён куда-то вдаль, брови сошлись на переносице. Сидел он совсем близко, его плечо почти касалось плеча Ньюта, но всё же — не касалось. Неожиданно Ньют захотел отобрать у него сигарету и взять в губы, чтобы получить отсроченный поцелуй; желание отозвалось во рту горечью. — Ещё ты не знаешь... — начал Тесей негромко, стряхивая пепел на землю. Он будто разговаривал сам с собой и не поворачивался к Ньюту. — ...Не знаешь о себе, что ты очень красив. Ньют, обомлев, с приоткрытым ртом следил, как Тесей поднимается на ноги. Тот больше ничего не сказал, не дал понять ни единым жестом, что шутит, и даже не кивнул напоследок. Просто развернулся — и ушёл, докуривая на ходу. Сигарета мигала огоньком, обозначая его путь к дороге. — Почему ты это сказал? — тихо спросил Ньют в темноту. Темнота ответила ему лишь стрекотанием сверчков да шелестом дубовой листвы. Утром во время завтрака за столом стояла тишина. Присутствовали не все: бабушке нездоровилось, и она осталась наверху. Отец читал свежий «Пророк», изредка вспоминая про свой тост с джемом, мама была погружена в себя — наверное, мысленно дописывала новый законопроект или очередную поправку к закону о содержании волшебных тварей. Тесей тоже спрятался за газетой. Ньют слышал лишь тихий звон вилок по тарелкам и стук чашки о блюдце, когда отец отпивал кофе. Вспомнив, что стоит положить корму нарлам, Ньют начал есть быстрее. Едва тарелка опустела, он придвинул ближе свой чай и одновременно вытянул под столом затёкшую ногу. Та вдруг наткнулась ботинком на препятствие, и Ньют смешался, осознав, что препятствием оказалась туфля Тесея. Он замер. Руки брата, держащие газету, дрогнули — их выдало шуршание бумаги. Ньют пялился на передовицу, на движущуюся рекламу, обещавшую «лучшие мётлы во всей Ирландии», но Тесей так и не показал лица и одновременно продолжил молчать. Зато Ньют отчётливо ощутил носок его туфли, опустившийся поверх ботинка. Ньют поспешно спрятал взгляд в чае. Тесей не торопился убирать ногу, даже наоборот, придавил сильнее, и потому Ньют вытянул вторую, качнул ей, пачкая подошвой брюки брата. Тут же нога оказалась пойманной между коленями. Ньют, задохнувшись, склонил голову ещё ниже, и поспешно отпил чаю, чашка проскрежетала по блюдцу как нож по стеклу. Вдруг в голову пришла совершенно дурацкая идея, подкинутая явно больше подсознанием, чем сознанием. Не высвобождая ногу из ловушки, созданной коленями Тесея, Ньют стянул ботинок со второй, вместе с носком. Тесей едва не опрокинул газетой свою чашку, когда Ньют несмело погладил его по голени голой стопой. Пальцами он забрался за границу брючины и непрерывным касанием повёл стопу выше по тонкой ткани носка. Ньют почти лёг на стуле, сердце стучало как сумасшедшее. Тесей наконец опустил газету, и его ошалелое лицо вознаградило Ньюта сполна. — Это что ещё такое! — раздался отцовский голос, и от неожиданности Ньют свалился со стула. Тесей мгновенно выпустил его ногу, раздвинув колени. — Ты как сидишь за столом? — Прости, папа, — тихо сказал Ньют, поднимаясь с пола и ставя стул обратно на ножки. — Это больше не повторится. Под строгим взглядом отца он снова сел, придвинул чашку с остывшим чаем. Тесей опять скрыл лицо за газетой, выйдя, как всегда, сухим из воды. Ньют недолго посидел, чтобы про него успели забыть, и тихо обулся под столом, а после в отместку стащил тост из-под самого носа брата. Тесей, кажется, даже не заметил пропажи. Выпустив в саду нарлов и следя за их неторопливым завтраком из ягод и живых червей, Ньют в волнении ждал, когда Тесей выйдет из столовой. Время тянулось бесконечно, Ньют то и дело посматривал на закрытую дверь, из-за чего едва не упустил из виду самого шустрого из детёнышей, который устремился в кусты. Преградив ему путь, Ньют заставил малыша развернуться, а после пересчитал всех, включая мать. Кажется, больше никто не сбежал. Тесей вышел минут через десять. Они мгновенно встретились взглядами, и Ньюту почудилось — искал. Сердце опять забилось, Ньют лихорадочно облизал губы, ожидая… чего угодно. Но Тесей прошёл мимо. Не взлохматил волосы, не тронул плечо. Ньют с разочарованием смотрел ему вслед, пока кипенно-белая рубашка, так сильно выделяющаяся на фоне зелени, не исчезла за углом дома. Кажется, Ньют окончательно перестал понимать, что происходит.