На исходе лета

Ланч вышел совсем невыносимым: Тесей подчёркнуто не смотрел на Ньюта, не обращался к нему, и потому пришлось весь час выслушивать скучную болтовню о перестановках среди близкого окружения министра. Из-за этого на ужин Ньют решил не ходить и весь день провёл в деревне за лугом, пытаясь подружиться с собакой и её хозяином, младше на пару лет. Мальчишка смешно шепелявил и то и дело сбивался на гэльский с английского, отчего у Ньюта уже через час беседы голова пошла кругом. Вернулся Ньют поздним вечером, зашёл к гиппогрифам, уже укладывающимся спать, заглянул к любимице — гнедой Офелии, ещё совсем молодой самочке. Офелия покивала головой, когда учуяла Ньюта, и даже не стала требовать поклона — редкость среди гиппогрифов. — Я бы дал тебе лакомство, но ты же знаешь, что нельзя, — сказал Ньют, грустно почёсывая лошадиный круп. Рядом с домом на душе опять стало тяжело. — Время уже позднее, а вот завтра что-нибудь тебе принесу. И может, даже полетаем, если мама обновит заклинания над загоном. Когда Офелия начала, подогнув ноги, устраиваться удобнее на полу, Ньют тихо вышел. Закрыв денник и проверив запоры на остальных, он навестил в последний раз за день семейство нарлов, посмотрел на их тихое копошение в ящике и только тогда направился к входной двери. Ньют быстро поднялся на второй этаж, но в спальню не пошёл, а свернул к другой лестнице — винтовой, которая вела на чердак. Ньют давно там обустроил себе что-то вроде тайного укрытия, о котором все в доме конечно же знали, но это было неважно. Главным было то, что на чердаке тоже лежал мягкий матрас, пусть и на полу, а среди ящиков с никому не интересными семейными реликвиями вроде потускневших сервизов и колдографий была спрятана бутылка с небольшим количеством огневиски на дне — Ньют однажды тайно отлил из отцовских запасов, и, слава Мерлину, тот не заметил. Отлил больше ради интереса, но сейчас ему показалось, что ситуация требовала чрезвычайных мер. Ньют сделал первый глоток и поморщился — весь рот обожгло, как огнём. Он сглотнул, и по горлу разлилось тепло. — Ну и пойло, — сказал Ньют, глядя в недоумении на остатки янтарной жидкости. — Но если взрослым оно помогает… Зажмурившись, он разом выпил всё и потом долго кашлял, хлопая себя по груди. Тепло теперь поселилось глубоко внутри, в животе, но больше ничего Ньют не чувствовал кроме нежелания когда-либо пробовать огневиски в дальнейшем. Он лёг на матрас и уставился на смыкающиеся над головой балки. Ньют не знал, сколько он так лежал — глаза начали слипаться, и он то и дело проваливался в дрёму. Когда он поднял над собой ладонь, пальцы выглядели нечёткими. Стоило на пробу подумать о Тесее, как Ньюта затопило целым ворохом противоречивых эмоций — хотелось взять его за грудки и встряхнуть, и спросить, зачем он вообще взял отпуск — тоже мне, примерный брат! Всего пару дней дома, но из-за него теперь так плохо и сложно. Хотелось ударить его — а потом поцеловать и потрогать… Ньют даже вскочил, намереваясь спуститься и поискать Тесея, но пол под ногами вдруг стал неустойчивым, и Ньют завалился на стену. Он захихикал — происходящее показалось ему очень смешным. Ну не забавно ли — собрался пойти кричать на Тесея, но ни шагу не может сделать. Вот глупость-то. Тут живот неожиданно скрутило, и Ньют сполз на пол, поднял выше колени. — Ненавижу, — пробормотал Ньют, мысленно обращаясь то ли к выпитому огневиски, то ли к Тесею. Он лёг обратно на матрас, обнимая колени. Лучше не стало, наоборот, добавилась и лёгкая тошнота. Память подсказала, что надо съесть что-нибудь, ведь не просто так взрослые закусывают выпитое. Ньют поднялся — на колени, по-другому просто не выходило — и пополз к своему импровизированному столу в виде доски, брошеной поверх двух ящиков и накрытой жёлтой от времени кружевной скатертью. На ней лежало зелёное яблоко и кусок хлеба, уже превратившийся в сухарь. Ньют начал его уныло грызть, борясь с подкатывающей тошнотой. Свалившись снова на матрас с яблоком, Ньют закрыл глаза и утонул в жалости к себе. Теперь мысли бились между «хочу, чтобы он пришёл» и «хочу, чтобы он уехал из дома». Вскоре Ньют понял: ему жарко. Он расстегнул рубашку, свернулся калачиком, баюкая живот, и вскоре уснул. — Ньют! — донеслось сквозь сон. — Ньют, просыпайся! Да что с тобой, ты же обычно встаёшь раньше, чем… А-а-а, ясно. Раздался стеклянный звон, словно бутылку пнули, и она покатилась по полу. Ньют неохотно разлепил веки — тяжёлые, будто к каждой реснице по плюй-камню привязали. Он разжал пересохшие губы. — Тесей? — спросил он хрипло. Горло ощущалось пустыней. — Пить хочется… — Конечно хочется. Ты сколько вылакал-то? Даже не буду спрашивать, откуда ты взял огневиски. Тесей нависал сверху — но не сердитый, как поначалу казалось, а больше обеспокоенный. Ньют вспомнил вчерашнее утро, странный разговор под дубом до того, свою минутную слабость — и ему стало стыдно. Теперь Тесей решит, что он совсем ребёнок с глупыми порывами и не стоит его внимания. Какого внимания Ньют хотел от Тесея, он не стал уточнять. Брат наколдовал большой стакан воды, Ньют с наслаждением выпил её разом, не отрываясь, а потом ещё полстакана. Только после этого тяжёлая, неприятная сонливость отступила. Сделав ещё глоток, Ньют вдруг увидел, что взгляд Тесея сполз на его грудь под расстёгнутой рубашкой, и поперхнулся. Кашляя, он наклонил стакан и вдобавок облился водой. Тесей забрал стакан, как ни в чём не бывало. — Родителям пока лучше не попадайся на глаза, они быстро сообразят. — Хорошо, — сказал Ньют растерянно. Он начал застёгиваться. Тесей отвернулся, собираясь уходить, сделал несколько шагов по направлению к люку в полу и снова повернулся к Ньюту. По лицу его прошла рябь — он явно собирался что-то сказать, но не мог подобрать слова. — Я больше не буду пить огневиски, — быстро выпалил Ньют, чтобы не выслушивать лекцию о вреде алкоголя. — Это я… просто. Захотел попробовать. — Я вижу, — ответил Тесей с заминкой. И начал спускаться. — Нет, правда! — выкрикнул Ньют вдогонку, внезапно сочтя, что ему очень важно убедить Тесея в своих словах. Он подбежал к люку в полу. — Решил узнать, что за дрянь вы с отцом иногда пьёте. Не выдавай меня. — Не буду, — донеслось снизу. — Ты за кого меня принимаешь? — За противного старшего брата. Тесей поднял голову, уже почти спустившись. Он долго смотрел на Ньюта, и от его взгляда стало неловко. — Я принесу тебе что-нибудь поесть, — произнёс Тесей наконец, исчезая за следующим витком лестницы. Ньют откатился в сторону от люка и лёг прямо на голых досках пола, задумчиво рассматривая пустую бутылку, лежащую у матраса. Солнечные лучи касались её, освещая изнутри, и казалось, что бутылка наполнена сплошным светом. Ньют встал и отодвинул её ногой в тень. План напиться провалился.