Лагуна (Ученик палача-5)

Джованни пришлось возвращаться через весь город, ощущая слабость в теле и разгоняя густые облака тумана из винных паров у себя в голове. Закуска, предложенная в таверне, голод так и не утолила, поэтому рот флорентийца был заполнен слюной в предвкушении горячей, чуть щекочущей ноздри острыми запахами специй густой похлёбки, которую нальют в большую миску на родной кухне. Через главный мост, запруженный повозками и людьми, следуя больше по течению толпы, он дошел до большого перекрестка и свернул налево, в сторону городского рынка. Торговцы, распродавшие свой товар, уже собирали вещи, оставляя после себя пустые столы. Остатки гнилых салатных листьев соседствовали с отрубленными птичьими головами, а конский навоз, щедро политый мочой и кровью, был перемешан с соломой. Ближе к ночи площадь убирали, увозя все нечистоты к топкому берегу Арно позади городских ворот, и пускали их по течению в сторону Пизы. К концу торгового дня покупателей стало меньше, утоптанного пространства больше, что давало возможность местным мальчишкам увлечься играми в прятки, салочки или устроиться с игрой в «шары». Вот и сейчас глаза Джованни задержались на спинах увлеченных мальчиков, каждый из которых пытался добросить свой деревянный шарик размером с ладонь как можно ближе к центральному, большего размера и выкрашенному в зелёный цвет. «Али?» — Джованни хотел поначалу успокоить себя обманом зрения, но нет: смуглая рука скользнула к новенькому кожаному кошелю на поясе, и в пальцах появилась мелкая монета, которую мальчик поставил на кон. «Откуда у него всё это? Не мог же Райнерий подарить!» Джованни удалось приблизиться настолько, чтобы быть неожиданно замеченным. Али взвился на месте от испуга, так, что с него чуть не слетела шапка, подхватил свободной рукой свой шар и быстрыми скачками бросился прочь. Остальные мальчишки, смущенные и так и не понявшие, что за опасность приключилась, разлетелись в стороны как стайка воробьев. Джованни достался только зелёный шар и медяк, оставленный впопыхах среди соломы. Он забрал всё с собой, прикинув в уме, что теперь мальчишкам придётся идти к нему на поклон, чтобы вернуть себе игровой шар. Внизу таверны Райнерий устанавливал в бочонок приспособление в виде железной трубки с краником, чтобы было удобно разливать вино по кружкам. Он поднял голову и встретил Джованни улыбкой: — Тебе удалось? — Да! Прошение подано, через пять дней будет заседание совета гильдии. Должны принять, учитывая влияние Моцци. Но нам нужно собраться вместе и поговорить о серьёзных вещах. Пьетро когда вернётся? Он должен сказать своему мастеру, что больше не сможет у него работать. — Ты сомневаешься в нашем брате Пьетро? — Райнерий нахмурил лоб. — Нет, что ты! — Джованни устало опустился на ближайшую скамью. — Синьору Моцци нужен человек, который разбирается в договорах купли и продажи, законах республики. А я сам в этом ничего не смыслю! У меня до этого были только судебные дела. А в Авиньоне брат Доминик хорошо помогал советами, — он устало прикрыл глаза и тяжело вздохнул, предполагая и ужасаясь, сколько же сейчас новых знаний придётся уместить в голову, вместо того, чтобы зубрить книги по врачеванию. — Как там Халил? — Ел, пил, спал. Твой маленький сарацинчик помахал тут утром тряпкой над столами и сбежал. Зато наш отец, по-моему, нашел себе хорошего собеседника и взялся о нём заботиться. — Собеседника? — Джованни скептически прищурил один глаз, а потом понял, что Райнерий имеет в виду. Отцу с годами становилось всё труднее ходить — болели и быстро уставали ноги, и он предпочитал сидеть, постоянно занимая себя: починкой обуви и одежды, наточкой ножей, выстругиванием ложек из дерева. Остальным членам семьи было просто некогда сидеть с ним рядом и выслушивать рассуждения о старых временах и нынешних, о соседских сплетнях и городских новостях, поэтому Райнерий-старший часто оставался наедине с самим собой или доходил до рыночной площади, где в маленькой харчевне собирались его друзья, такие же главы семейств, отдавшие всё в управление своим сыновьям и теперь способные только обсудить, с какой новой хворью они встали с постели. Глазам Джованни, осторожно заглянувшего в кухню, предстало удивительное зрелище: Халил сидел на табурете, на его торсе уже не было той повязки, которую ночью соорудил Джованни, зато была надета короткая кожаная безрукавка, жесткая со стороны спины, с несколькими ремешками, которые стягивали ее спереди на груди. Райнерий-старший сидел рядом и прилаживал толстые петли ремней к низу, куда можно было вдеть руки, неподвижно скрестив на животе. Джованни оставалось только признать, что отцу не откажешь в изобретательности — он решил сложную задачу: как сделать так, чтобы тело Халила оставалось неподвижным, а пальцами рук можно было пользоваться. — Я вернулся! — громко сказал Джованни, обнаруживая себя. — Я так хочу есть! Халил радостно заулыбался. Райнерий-старший приветливо кивнул головой: — Смотри, какую мы одежду новую соорудили! Теперь Стефано может спокойно и из дома выйти, и стаканчик вина пропустить! — Халил! — напомнил отцу Джованни и принялся разыскивать ложку, чтобы доесть остатки тёплой похлёбки, оставленной заботливой матерью в котелке на столе. — Ба! — насмешливо фыркнул отец. — Знать не желаю язык иноверцев! Имя должно быть христианское. Будет зваться Стефано, как первомученика нарекли, пока не покрестится. Имя он уже знает, символ нашей веры почти выучил. Завтра начнём читать псалмы. — Для приготовления похлебки возьми две рыбины без чешуи, половину кочана капусты, две моркови толщиной в два пальца, одну меру фасоли… — неожиданно начал перечислять Халил на италийском. Джованни внезапно показалось, что мир вокруг него становится нереальным, и он все еще находится во власти терпкого кьянти, которым его угостил Луциано. Он спешно проглотил пару ложек похлёбки и засунул в рот большой ломоть хлеба, и повернул голову. Отец откровенно веселился, преисполненный гордости, и хватался за бока, а волосы Халила были расчесаны, заплетены в косы и уложены в замысловатую причёску, которую носят благородные дамы. Последний раз они брили щеки в Пизе, поэтому чуть отросшая щетина на подбородке восточного раба придавала его облику совсем диковинный вид. Джованни зажмурил глаза и открыл вновь, надеясь, что морок пропадёт. — Отец, а что это у Ха… Стефано на голове? — А! Так, когда ты ушел, второй, который брат его младший, привёл твою племянницу с подружкой. Вот девочки Стефано и украсили. Сказали — не трогать, завтра переплетут. — Отец, — недовольно покачал головой Джованни, — если ты его Стефано называешь, то он не кукла, а мужчина. Разве можно его в женщину превращать? Ты завтра скажешь Антонии, чтобы она так больше не играла. — Va bene [1], — неожиданно откликнулся Халил, который видно больше следил за выражениями лиц, чем понимал слова, — piccola fanciulla… va bene [2]. Мне приятно. Это игра, — добавил он уже на мавританском, стыдливо взмахнув ресницами. — Вот молодец! — Райнерий-старший по-дружески хлопнул Халила по колену, а затем притянул к себе за шею и поцеловал в щеку. — День не закончился, а твой друг Стефано уже начал понимать нашу речь. — Так, — он осторожно встал, чуть пошатываясь и разминая уставшие ноги, — уже скоро солнце зайдет, посетители к Райнерию придут и на кухне станет тесно. Пойду проведаю своих «рыночных синьоров». Ты завтра мне этого парня оставишь? Хочу его научить поясные ремни сшивать и обувь чинить, а то он сказал — не умеет. — Хорошо, — деловито согласился Джованни, коркой хлеба соскребая последние капли похлёбки со дна, — ему руки нужно напрягать, только перегружать нельзя. Потихоньку. Они остались одни, и на кухне воцарилось молчание. В любой момент кто-нибудь из семейства Мональдески мог зайти и нарушить своим присутствием тишину. Халил поглядывал призывно из-под полуопущенных век, а Джованни пожирал его глазами в страстном желании схватить и, крепко прижав к себе, нацеловаться вдоволь, обозначая — вот оно, моё: теплое, живое, любящее, нежное, ожидающее, томящееся от разлуки. — Ты уже засыпаешь, мой синьор! — Джованни не заметил, как восточный раб оказался рядом, сел верхом на скамью, обратившись лицом, прижался, чуть прогибаясь в спине, отворачивая шею, чтобы подставить ее под поцелуи. — Наверно, — согласился Джованни, утыкаясь Халилу носом в волосы где-то пониже уха. — У тебя на груди спрятано… — Ах, да, — Джованни оттянул ворот, вынул из-за пазухи свой документ нотария и выложил его на стол. Пальцы Халила прошлись по его животу и довольно смело скользнули ниже. Джованни тихо простонал, показывая, насколько ему сейчас приятно. — Нам здесь целоваться нельзя! — он отстранился. — Мне нужно дождаться возвращения Пьетро. Нельзя засыпать! — он потряс головой изо всех сил пытаясь прогнать сон. — Ты можешь заснуть, мой синьор, — Халил высвободил одну руку из плена ремешков и погладил флорентийца по затылку, запуская пальцы все глубже в волосы, подставил плечо, чтобы на него можно уложить голову. Джованни удовлетворённо заурчал, подобно коту, подставляющему свою шею под ласку. — Я разбужу! Однако поспать не дали: появившаяся на кухне мать загремела сковородками и отогнала от стола, на котором принялась потрошить гуся. Кьяра посадила Антонию чистить лук, а сама начала готовить тесто. Джованни с Халилом пришлось пересесть в дальний угол, где флорентиец положил голову на колени восточного раба и смежил веки. Вскоре вернулся Пьетро, тоже очень уставший и голодный. Джованни кратко, сквозь сон объяснил ему положение дел: завтра ранним утром они отправятся в городской совет, где придётся в течение нескольких дней просматривать толстые манускрипты с решениями властей и копии решений других нотариев за последние десять лет. Младший брат сосредоточенно слушал и кивал, пожевывая холодный пирог, до которого, на его счастье, не успел добраться Джованни, удовлетворившийся похлёбкой. Пьетро помог провести Джованни по узкому мосту в башню и принёс с собой ведро теплой воды. Халил стянул одежду и обтер тело своего хозяина влажной тряпицей, приготовляя ко сну. Затем укрыл одеялом, разделся сам, оставшись только в корсете, что соорудил Райнерий-старший, прижался губами к плечу и, видно, полагая, что флорентиец уже крепко спит, решился заговорить о собственных чувствах, перемежая каждое слово о доброте, щедрости и красоте «своего синьора» вопросами, что еще он может сделать для него, чтобы выразить свою благодарность. — Трахни меня, — пробормотал Джованни, разбуженный этими страстными признаниями. Халил замер, не веря собственным ушам. Джованни повернул к нему голову и чуть приоткрыл глаза: — Что же тут непонятного, мой кормчий? Вчера ты получил удовольствие, почему же ты захотел обделить им меня? — В этом и состояло «наказание», придуманное для Халила за его попытку убить себя. Слова Али «тебе нельзя больше ни с кем, только с аль-Мансуром», принятые на веру вчера, сегодня казались порождением фантазии своевольного мальчишки. «Аль-Мансур мне ничего не запрещал!» — решил для себя Джованни, поскольку его тело взывало к привычным способам проникновения, а не к тому, чтобы ограничивать себя, подминая Халила. — Мой синьор, я даже пожелать такого не смею… — затянул свою прежнюю песню Халил, перевоплощаясь в смиренного раба, который всю жизнь только и занимался тем, что подставлял свой зад. — А ты пожелай! Только пожелай! — пробормотал Джованни, проваливаясь в крепкий сон и оставляя озадаченного Халила наедине с его собственными мыслями.

***

[1] нормально, хорошо [2] маленькая девочка… хорошо