Лагуна (Ученик палача-5)

Перед глазами простирались зеленые виноградники, стройными рядами, почти до самого горизонта. Казалось, будто прятали они его в своих густых объятиях, давили, окружали перепутанными ветвями, заставляли поверить, будто он заточён в крепкую тюрьму, потерян родными и друзьями и наказан одиночеством. «Почему я в Совьяне?» — Джованни посмотрел на свои руки, сжимающие кирку, на которой застряли комья влажной земли. — «Я же здесь давно не работаю!» Ему захотелось найти выход из этого лабиринта. «Если идти в ту сторону, — рассуждал пленник, — то я найду дом Аларассис!» Но деревни не было видно. Вокруг тянулись уже не виноградники, а поля с ранними всходами, однако все живые существа будто попрятались — не было ни птиц, ни даже мурашек, что перебегали бы дорогу. «Я так смогу дойти и до Агда! — подумал Джованни и направился дальше, через лес, окруженный каким-то странным синеватым туманом, в глубине которого мерцали огоньки. Теперь тропа под ногами превратилась в ровную вымощенную дорогу, но туман не исчез, а стал густым и непроницаемым, приобрел желтоватый цвет. Навстречу Джованни начали попадаться люди, но они были какими-то хмурыми и молчаливыми, странно на него поглядывали, отшатывались и старались обойти стороной. Внезапно перед флорентийцем выросли серые каменные стены и раскрытый вход в город, забранный решеткой. «Агд?» — пробормотал про себя Джованни, не доверяя собственным глазам. Он прошел под сводами башни и удивился пустынным улицам. Знакомые очертания домов легко угадывались в тусклом предрассветном свете, будто было еще раннее утро, и оставалось достаточно времени до удара главного колокола на соборе святого Этьена. Джованни поёжился от внезапно налетевшего холодного ветра, увидел темные прижимавшиеся друг к другу силуэты нищих, облепивших ступени церкви, и поспешил прочь. Знакомая дверь распахнулась, как только он толкнул ее, навалившись всем телом. Странно, что она оказалась не запертой, с удивлением отметил про себя Джованни. «Бертран взял хлеб у булочника и забыл закрыть?» Фигура Бертрана была легко различима у входа в подвал. — Михаэлис здесь? — Подожди во дворе. Джованни подошел к колодцу и, будто пытаясь вспомнить знакомые ощущения, провел рукой сверху по кладке. Она была холодной и покрытой пятнами зеленовато-серой плесени. Как давно этот колодец не чистили? Джованни опустил ведро вниз и, когда оно с глухим шлепком достигло воды, начал крутить ворот колодца. — У вас какое-то дело ко мне, господин? Джованни обернулся, придержав ворот с почти вытащенным наружу полным воды ведром. Михаэлис, одетый в дорожный плащ, с лекарской сумкой за плечом, стоял перед ним и хмурился. В тусклом утреннем свете он выглядел почти стариком: лоб пересекали глубокие морщины, в разбросанных по плечам волосах были заметны серебристые пряди, и голос, знакомый до дрожи, теперь показался глухим и хриплым. Но это был он, Михаэлис! Джованни почувствовал, будто тело его захлестнуло волной горячего воздуха. Он захлебнулся в ней, почувствовав, что ему больше нечем дышать, а горло сдавило спазмом. Ученик палача подался вперед, желая обнять своего возлюбленного, по разлуке с которым тоска часто сжимала сердце железными тисками, но тотчас уловил настороженное напряжение во взгляде, которым остановил его Михаэлис. — Неужели я за год так сильно изменился, что ты меня не узнаёшь? — нервно рассмеялся Джованни, и отвернулся, чтобы вытащить ведро и скрыть слёзы, заструившиеся по щекам. — Извините, господин, но я вас раньше не встречал! — пронзил спину спокойный и равнодушный голос. — Как так? — с изумлением воскликнул Джованни. — Михаэлис, ты шутишь? Скажи что это так! — его вдруг пронзила страшная догадка, что Мигель Мануэль мог написать в Агд письмо и рассказать о встречах с мавром, приукрасить, надавить, и теперь его любимый больше ничего не желает о нем знать. — Это все неправда! Точнее правда, но у меня не было иного выхода! Неужели ты разлюбил меня, возненавидел, больше не хочешь видеть! — Джованни разрыдался, не в силах больше сдерживать собственное горе. Всё то, чего он боялся, произошло, и уже ничего нельзя исправить. Михаэлис в ответ, сохраняя ледяное спокойствие, скрестил руки на своей груди: — Господин, я не понимаю, о чём вы! Мы никогда раньше не встречались. Точнее — встречались, но я не знаю вашего имени. Назовите мне его! — О, Господь милосердный, — воззвал Джованни к небесам. — Не оставляй меня! — ноги больше его не удерживали, и он обессиленно опустился на землю, прижавшись спиной к колодцу. — Это же я, Джованни. Тот, кому твои губы шептали «моё сокровище», тот, ради которого ты жил и выживал, тот, кто хранит розу — символ нашей любви в своей груди. Что произошло? Мой обман настолько ранил тебя, наказываешь меня тем, что ты всё забыл? Михаэлис удрученно помотал головой: — Зачем, вы, господин, меня обманываете? Лукавите, словно злобный бес, которым вы и являетесь! Джованни Мональдески давно умер, и я каждый день молюсь, чтобы его душа достигла Рая. — Я не умер! — прорычал Джованни резко вставая с места. — Вот он я! Я живой! — Мне пришло письмо из Парижа… — Правильно, Готье его переслал, а написал его известный тебе Якуб Пикани. Там всё — правда. Как меня завлекли в ловушку, как я поклялся на копье, как аль-Мансур вырвал у твоего брата обещания… — В нём написано, что Джованни умер от тяжкой болезни в доме Якуба. А кто вы, господин, мне неведомо, — таким же ровным и холодным тоном продолжил говорить с ним Михаэлис. — Неправда! — голос Джованни с таким отчаянием вырвался из глотки, что отразился несколько раз внутри двора гулким эхом. — Вот, почитайте, — в руках Михаэлиса возник тонкий свернутый в трубочку пергамент. Он его раскрыл и поднес к глазам Джованни. И он его узнал: почерк был тот же, даже пятно от воска в левом углу точно такое же, что было на письме, которое Джованни привёз с собой. «…скончался в горячке, мы не смогли спасти, он слишком долго пробыл в холодной воде после того, как корабль разбился о скалы. Желаю мира его душе…» — А это письмо моего брата, — Михаэлис развернул перед Джованни другой свиток, — в нем он пишет, что когда гостил на Майорке в доме Якуба, то услышал историю о смерти одного флорентийца, очень красивого, который в бреду болезни называл себя убийцей брата по имени Стефано и еще шептал моё имя — Михаэлис Нуньес, — письма исчезли, как и появились, а лицо Михаэлиса покраснело от гнева. — И теперь ты, порождение дьявола, снова пришел испытывать мою душу! — Но я — Джованни! — взмолился флорентиец, сквозь рыдания, сотрясающие всё его тело. — Посмотри на меня! Внезапно Михаэлис выставил перед собой зеркало, и Джованни узрел в нём страшную маску мертвеца: с правой стороны гниющее мясо еще держалось на жилах, а с левой — белели кости черепа, и лишь в одной глазнице таилось красноватое свечение, вторая же была пуста и заполнена пожухлой листвой. Длинные седые волосы торчали клоками, будто ласточки уже давно свили в них гнёзда. Джованни отшатнулся, устрашившись, поднёс руку к лицу, чтобы ощупать себя, и увидел свои пальцы — скрюченные, с коричневой, стянутой у основания костяшек кожей и черными длинными когтями, похожими на птичьи. Он замотал головой, не веря: — Такого не может быть, не может быть! — застонал Джованни и, умом уподобившись дикому зверю, бросился прочь, устремившись к двери, в которую входил в здание тюрьмы. Однако за ней города не оказалось. Зелёная трава под ногами, засыпанная желто-коричневой листвой. И вновь окружило белое клубящееся безмолвное молоко, не желая отпускать. — Это же сон! Не явь, — догадался Джованни, утирая беспрестанно текущие слёзы ладонями, уже совсем живыми, знакомыми, — бесы околдовали меня самого! Он огляделся по сторонам, пытаясь понять, что с ним происходит. Сквозь рваные занавеси тумана проглядывал черный силуэт огромного раскидистого дуба, лишенного листвы. После перенесённого чувства отчаяния и горя теперь Джованни охватил страх. Будто множество маленьких червячков зашевелилось в теле, вгрызаясь в плоть, ковыряя былые раны, доводя своим присутствием до безумства. Осталось только неудержимое желание бежать и кричать, выть от бессилия и неспособности совладать с самим собой. Внезапно Джованни ощутил, как нечто твёрдое и ощутимое коснулось его плеча, будто останавливая. Перед ним на ветке дуба висел мертвец. Бесформенный комок тканей повернулся, являя маленькие босые ступни, обрубленные до локтей руки, переломленную веревкой тонкую шею, почерневшее и замершее в гримасе боли лицо. Джованни узнал его и замер от ужаса. — Как ты это допустил? Почему не удержал? — черная тень аль-Мансура вынырнула из окружающего тумана и нависла над Джованни, обжигая волной гнева и ненависти. — Я доверил тебе Али, как сына, как младшего брата. А ты? Позволил плотской страсти к рабу отнять у тебя разум? Ты обманывал всех лживыми речами, что хочешь стать лекарем, а сам поддался на уговоры своей семьи? Хочешь прослыть в их глазах праведником? — Я только хотел помочь! — пролепетал замерший от страха Джованни, желая оправдаться. — Джованни Мональдески погиб во время кораблекрушения, а Франческо Лоредан так и не возродился. А ты — мечущийся по миру шайтан, погубивший детскую душу… — Душа твоего Али уже достаточно прогнила! — Джованни охватила злость, руки сжались в кулаки. Он уже готов был броситься на мавра, чтобы призвать его справедливости. — Ты слеп! — …не сделал ничего, чтобы ее спасти, — грозно продолжал аль-Мансур. — Попустительство и равнодушие — не меньшее зло! Забирай себе и раба! Он получил свои корабли! Вместо аль-Мансура перед Джованни внезапно возник Халил, весь бледно-серый, с закрытыми глазами, и мёртвым упал прямо ему на руки. Всё обнаженное тело восточного раба было покрыто выжженными клеймом изображениями парусной лодки, будто язвами. Спина Джованни согнулась под этой тяжестью, и он опустился на землю, продолжая горестно стенать над собственной судьбой и прижимать мертвеца к себе.

***

Джованни вздрогнул и распахнул глаза, вначале не поняв, где находится: в Божьем мире или всё еще там, куда тёмная сила чудесным образом утащила его душу во время сна. Пространство было наполнено бледным светом начинающегося дня, пробившегося через ставни. А руки… Они и взаправду прижимали к груди Халила, но живого и тёплого, беспокойно вглядывающегося ему в лицо. — Дурной сон, — с облегчением прошептал Джованни, сердце которого продолжало быстрый бег внутри груди, а душа еще была охвачена скорбью и страхом. Он мысленно прочитал молитву к Господу и пару псалмов, которые знал наизусть. Немного успокоившись, открыл глаза и, обратившись к продолжавшему ждать объяснения Халилу, еще раз повторил: — Плохой сон. — Синьор, ты стонал, а из глаз твоих лились слёзы, — тихо ответил восточный раб. — Мне говорили, что сны часто бывают пророческими и предсказывают нам будущее, нужно лишь правильно их истолковать. — Я не знаю, — Джованни совсем не хотелось делиться увиденным с Халилом. Он разжал руки, освобождая от объятий, а затем повернулся спиной, пытаясь вспомнить всё, что видел, и обдумать. Уже два дня он, не различая света и тьмы, полностью отдавал себя обучению Пьетро. Однако страстного желания брата было недостаточно: прежний нотарий использовал его труд больше как писаря, который проявлял большее прилежание в выведении букв, чем в понимании сути или в запоминании устоявшихся формул. Поэтому времени, проводимого в архивах городского совета, было явно недостаточно, почти две ночи братья просидели за обучением под тусклым светом светильника за столом внизу таверны. И Джованни смутно помнил, кто из семьи и когда давал ему пищу в это время, а также — неясный образ Халила, приготовляющего его тело ко сну. Сколько же времени продолжался дурной сон, Джованни так и не смог понять. Прошедшая ночь была беспокойной: сначала слишком душной, а затем шумной — из-за грома и отблесков молний. Гроза успокоилась к рассвету, умыв серые стены башен холодными потоками воды, обильно льющейся с небес. И если бы Джованни выглянул в окно, то не увидел бы берегов реки — она вспучилась, и коричнево-желтые воды несли с гор грязь, камни и оборванную листву, образовывая запруды, запутываясь в рыбацких сетях, установленных вдоль берегов в тихих, как казалось, заводях.