Лагуна (Ученик палача-5)

В то время, когда Джованни рассуждал о планах путешествия, то опирался лишь на собственные воспоминания сторонних разговоров, что дорога займёт не больше седмицы. Луциано же, узнав, что его друг вознамерился начать учёбу в университете, пообещал свести с торговцем тканями из Болоньи, которому хорошо известно, где можно остановиться на ночлег. Однако, чтобы познакомиться с этим синьором, Джованни в один из дней должен был сам прийти на красильню Амманати, которой сейчас управлял брат Луциано — Гвидо, и хорошенько расспросить торговца. Путь туда занял больше часа, пока Джованни прошел по ровной, словно след стрелы, улице до Порто Галло, мимо выстроившихся в ряд и прилепленных друг к другу двухэтажных домов, каменных стен и огородов [1]. Ворота представляли собой высокую квадратную башню. За ней через быстрый поток Муньона был перекинут каменный мост, оканчивающийся на другой стороне еще одними, укреплёнными в каменной башне, воротами. За ними можно было обнаружить перекрёсток, отмеченный столбами: одна дорога шла прямо, на небольшой подъём в сторону холмов, покрытых на вершинах густым лесом, и вела в Болонью. Вторая же, отходящая вправо, изгибалась вдоль течения Муньона и проходила в пространстве между речным берегом, поросшим густой осокой и кустарником, и стройными рядами виноградников, устремлёнными вверх по склонам. У берега реки встречались вырубленные участки, на которых строились водяные колёса и лёгкие сараи на сваях. В этих домах как раз и располагались склады привезённой для крашения шерсти и мастерские. Иногда слева вместо виноградников можно было увидеть множество деревянных рам с натянутыми на них полотнами бело-серой ткани, что означало — рядом у реки работают валяльщики шерсти. Любому, кто сворачивал от ворот направо, в ноздри сразу же ударяло нестерпимое зловоние. Не зря всё производство готовых и окрашенных тканей было вынесено за пределы городских стен, где и без того хватало своих нечистот. Сюда привозили всё, что могло сгодиться: и навоз, и мочу, и гниющие трупы животных для мыловарни. Это был иной мир, с которым редко сталкивался законник, нотарий и даже сапожник, поскольку покупал для шитья обуви уже выделанные заготовки, без шерсти, подкожного жира, умягченные и высушенные. Дорога, идущая вдоль берега реки, казалось, тут никогда не высыхала, разъезженная ободами колёс телег и тачек и щедро удобренная конским и ослиным навозом. Путнику приходилось осторожно топтать жухлую траву у самой кромки, иногда проваливаясь ступнёй во влажную глину. Еще хуже обстояли дела, если рядом проезжала повозка: единственным спасением было отпрыгнуть в сторону, забравшись повыше, и зажать ладонью нос и рот, чтобы голова не закружилась и дыхание не замерло от обилия разогретых под солнцем миазмов и мошкары, единовременно взлетающих в воздух. «Идиот! Лучше бы я зашел в торговую гильдию! — в сердцах обругал себя Джованни. — А не тащился бы сейчас по этой дороге, рискуя растянуться в грязной луже во весь рост!» Он лишний раз придержал на голове шапку, которую грозило сорвать порывами ветра. Он то ослабевал, то усиливался и не сулил ничего хорошего, кроме как дождь в день великого праздника [2]. Конечно, предложение Луциано имело еще и тайный смысл, и Джованни его хорошо понимал: очень уж тому хотелось похвастаться перед другом своим делом, ради открытия которого откладывались все сбережения, заработанные тяжким трудом шлюхи. Красильню Амманати удалось легко найти по вывеске, миновав больше дюжины других, похожих друг на друга скоплений ветхих сараев и соломенных навесов на длинных жердях. Гвидо, худой, жилистый и гораздо грубее вытесанный из плоти, чем Луциано, встретил радушно, почтительно называя синьором. Снял с себя кожаный фартук с густыми синими разводами и предложил присесть снаружи, чтобы не «быть смущенным» запахом тинктур для крашения. Шерсть, которую использовали ткачи для пряжи тканей одежд или гобеленов, имела несколько вариаций цвета. И краски зависели от того, в настое из какого растения она побывала: качественная вайда давала от густого синего до небесно-голубого или зеленоватого, лутеола — желтый, а рубиа — красный [3]. Самые дорогие ткани окрашивались в пурпур и стоили целое состояние, как и само сырьё — раздробленные раковины моллюсков, которые иногда привозили купцы из сарацинских земель или Румейской империи, что лежит за морем на востоке. Шерсть, уложенную на некоторое время в чан с тёмной и смрадной жидкостью вайды, вынимали особыми прихватами и укладывали на свежий воздух, и тут начиналось чудо. Слабо-зеленоватая краска неожиданно начинала темнеть и приобретала густо-синий оттенок, настолько стойкий, что не выцветал даже под жгучим солнцем. Вскоре появился и обещанный болонский купец с повозкой, чтобы забрать приготовленный товар. Выслушав просьбу Джованни рассказать о дороге, он в первую очередь поинтересовался, когда тот намеревается отправляться в путь, и недовольно покачал головой: — Не стоит ждать праздника Вознесения: перевалы свободны и стоит хорошая погода. Пусть солнце и припекает на равнинах, и днем идти пешком тяжело, зато при подъеме в горы будет не труднее обычной прогулки. Выйдешь завтра рано утром и встретишь торжество уже в Лояне. Если припозднишься, по пути церквей мало — придётся сворачивать. — Я хочу после праздника, время у меня еще есть, — ответил Джованни, прикидывая, сколько еще обязательств нужно выполнить, прежде чем он покинет Флоренцию. Луциано уже вчера намекал, что хотел бы побыстрее получить обещанный долг. — Не хочешь со мной? Ну, твоя правда, — согласился торговец, — но тогда следи за погодой и спрашивай тех, кто прибывает из Болоньи — свободны перевалы от туч или нет. Он достаточно подробно рассказал Джованни, как нужно делить время от восхода до заката, где придержать силы, запастись водой, называя города и места, отмеченные путевыми столбами, чтобы не сбиться с основной дороги, когда горные тропы будут расходиться в разные стороны: — Лучше в первый день выйти еще затемно, сразу, как откроют ворота. Первый день будет долгим. К закату нужно достичь города Сан-Пьетро, что стоит перед мостом через реку Сьеве. Пройдёшь по улице, которая раздваивается: налево будет дорога на холм в замок, а направо, от здания городского совета, идет еще одна дорога — вниз. Дойдёшь до площади, прямо перед тобой будет постоялый двор «Кошечка». Хорошее место, чистое, и хозяйка добрая. Там недалеко и в баню сходить можно. И удобно — от этой площади улица прямо к переправе идёт. Гвидо угостил их вином. Торговец отёр рукавом пот и продолжил: — Ходим мы там, где мосты содержатся в хорошем состоянии, иначе груженая повозка не пройдёт, а пешему легче. После города Сан-Пьетро перед тобой будут горы. Держись высокой башни замка Сан-Барнаба, который построили флорентийцы, так и дойдёшь до Святой Агаты. Церковь там есть, но деревень мало. Можно найти место в повозке и заночевать. Там многие собираются караванами, а на следующий день заполняют повозками дорогу по горам. Лишние руки всегда нужны, чтобы толкать. Проходимая дорога одна, а троп много. Минуешь перевал, спустишься вниз, там и заночуешь в Корнаккье. Там будут еще два моста через реки, перед перевалом. Тут Гвидо их прервал, сообщив, что повозка загружена готовым окрашенным сырьём. Торговец пошел проверять, затем тщательно укрыл сверху тюки с шерстью сплетёнными из прутьев сетками и грубым сукном. — Запомни: Монгидоро, Лояно, Пьяноро, — торговец каждый раз загибал по пальцу, уже прощаясь с Джованни. — Если собьёшься с пути, то в любом случае иди в сторону севера. Обязательно выйдешь на старую и прямую дорогу. Она построена между Болоньей и Имолой еще в незапамятные времена. Свернёшь по ней налево. Джованни поблагодарил торговца, протянул ему несколько медных монет в благодарность за труды и за то, что тот довёз его до города на своей повозке.

***

Джованни постарался честно исполнить все те решения, что он принял: его товарищи получили новую одежду и обувь, разучили, как пишутся буквы, Халил остальную половину дня провёл с Райнерием-старшим на заднем дворе с заготовками для поясных ремней, а Али с помощью Джованни очистил место от рухляди в башне и устроил себе широкое ложе, сдвинув вместе сундуки. Он копался в старых вещах, находил какие-то брусочки, что-то из них строил, отчего был совершенно счастлив, будто нашел спрятанный клад. Когда начало уже смеркаться, Джованни с мальчиком натаскали из колодца воды и наполнили ею лохань для купания. Али больше не дерзил, с должным старанием выполнял поручения, а вот Халил… Халил играл. Совсем как в первые дни, когда они ступили на борт «Святого Януария»: случайно касался кончиками пальцев обнаженной кожи так, будто лил на неё горячий воск, волновал дыханием, будто порой забывал о выдохе, совершая шумный вздох, заставлял напрягать тело, подхватывая быстрый, подобно острому кинжалу, взгляд из-под кружева черных ресниц. Он притягивал к себе движениями тела, скрытого под одеждами, подвижного и податливого, больше, чем словами, которые произносил столь скупо, что казалось — Халил стесняется своего голоса или дара речи. Он соблазнял, по капле вливая это чувство и тем самым усиливая желание покорить, подчинить, отнять волю и разум, познать до самых неизведанных глубин. Теряться в этих ощущениях было для Джованни приятным занятием: будто невидимые руки водили по незримым, но натянутым внутри телесным струнам, превращая мелодию в сладостное испытание, или множество ручьёв одновременно изливали свои бурные потоки, заполняя внутренности бурлящей водой, или травы, густые и колкие, пронзали тело насквозь, разветвляясь и скручиваясь в клубки, на которых прорастали дивные цветы. — Что ты делаешь со мной, Халил? — вырвавшись на несколько мгновений из чудного сна, спросил Джованни. Халил лежал рядом с ним на боку, полностью обнаженный, подставляя тело тусклому свету лампады и прохладе ночи. Он сцепил пальцы одной руки с пальцами Джованни, перебирал их, то сгибая и сдавливая кисть, то вновь отпуская. Улыбался, скрывая лицо в тени. Осторожно поглаживал свободной рукой по шее и груди. Тянулся своими губами за поцелуем, но затем, подобно морской волне, грациозно удалялся. Пока ладонь Джованни не оказалась прижатой не менее сильной ладонью к ягодице, чуть повыше тёмного клейма, а его возбужденный член не соприкоснулся с наполненным желанием членом Халила, и жажда подчинения не затопила разум, откликнувшийся на призыв раскрывающегося перед ним тела. Джованни осторожно толкнулся вперед, накрывая и наполняя его собой. Халил притянул к себе за шею для поцелуя, чтобы выдохнуть свой стон. Возможно, его ощущения в этот момент были острее и насыщеннее, чем переживалось флорентийцем, но Джованни искренне хотелось, чтобы его любовник почувствовал себя свободным потеряться в том разноцветье ощущений и чувств, которое может подарить соитие, когда оно желанно. Без принуждения, выгоды и насилия. Халил нуждался в нежности, как чудесный и хрупкий цветок, который обретает силу под ласковым солнечным светом. Как гиацинт, что поднимается и распускает свои благоуханные соцветия, спрятанные в толстом, покрытом жесткими чешуйками корне, лишь при заботливом уходе. А без этого восточный раб являл собой распустившийся розовый бутон, готовый порадовать глаза каждого, кто прикоснётся, ощутит аромат и потешит тем самым себя. — Мой синьор, — только утром, после продолжительного сна, к Халилу вернулась способность рассуждать, — ты обращаешься со мной, будто разглядел впервые нетронутого пороком ягнёнка. Мне сложно будет после твоих объятий принять кого-либо иного. — Оставь эту память при себе, Халил, — Джованни склонился над своим любовником и поцеловал. — Я тоже думал когда-то, что никогда не соглашусь на нечто менее прекрасное, чем объятия моего возлюбленного. В каждом человеке есть нечто, чем он готов обменяться с тобой за доставленное удовольствие или утолённую страсть. Больше или меньше. Однако внутренний зов ты будешь чувствовать лишь к тому, с кем у тебя будут не только наполненные удовольствием ночи, но и дни, обычные и вроде бы ничем не примечательные, но настолько тёплые… — Джованни не мог подобрать слов, чтобы точнее объяснить. — Это как будто ты постоянно в райском саду, вокруг тебя поют птицы и распускаются цветы, ты слышишь такие ароматы, что во всем мире невозможно найти подобные благовония, а на языке твоём сладчайшее вино, что кружит голову. И знаешь, что возлюбленный твой пасёт овец неподалёку, и двери сада своего держишь открытыми.

***

Седмица, наполненная выполнением обещаний, пролетела достаточно быстро. Три дня перед праздником, называемые «днями прошения», горожане готовились, украшая стены домов цветными флагами. Каждый из них пользовался случаем помолиться и попросить благой погоды и щедрого урожая. В день праздника на улицах раздавали маленькие булки в виде голубей, а стаи живых пернатых посвистом гоняли от одной крыши к другой. Погода стояла солнечная, и наконец потеплело так, что ставни ночью нужно было отворять, а не запирать, впуская свежий ветерок. После торжеств вечерней церковной службы и шествия по улицам города, в которых Джованни принял участие вместе с членами своей семьи, он ощутил себя переполненным необъяснимым счастьем. Будто своими речами он снял с себя еще одно незримое клеймо, которое было наложено вовсе не язычниками, а близкими людьми, и был теперь готов отправиться по новому и неизведанному пути.

***

[1] в пространство города, укреплённого стенами, намеренно включали и часть владений, окруженных садами и огородами. На случай длительной осады эта земля могла прокормить множество людей. [2] праздник Вознесения Господня приходится на 39-й день после Пасхи. День недели — четверг. Дождь с грозой в этот день — плохая примета. [3] Isatis tinctoria — вайда, Reseda luteola — Резеда красильная, желтоцвет, Rubia — Марена красильная (крапп).