Лагуна (Ученик палача-5)

Присутствие родного отца чудесным образом отозвалось в душе Аверардо, и он открыл глаза, подтверждая, что всё еще жив. Брови юноши изогнулись в страдании, и он приложил немало усилий, чтобы не заплакать в ответ ласкающей его щеку мозолистой ладони. Тяжело и прерывисто задышал, изгоняя из себя чёрную тоску болезни, что теперь терзала и распаляла его тело. — Всё, мальчик, успокойся! — твёрдо воззвал к его рассудку синьор Аттавиано. — Лоренцо вызволил тебя из плена этого ублюдка, а я ему еще отомщу за оскорбление, что он нанёс нашей семье. Решил подчинить меня! Меня! Повешу за его жирную шею прямо на воротах перед нашим гербом! — местный синьор продолжал горячиться и сыпать проклятиями, поминая какие-то прошлые обиды своего отца и отца его отца. Джованни иногда были непонятны эти речи: флорентийский говор был мягче, а горцы напридумывали своих слов, что иногда было неясно — ругается ли синьор Аттавиано или говорит об обыденных вещах? Жена Лоренцо успела выйти наружу и вернуться с двумя глиняными мисками, наполненными душистой мясной похлёбкой, которые вручила Али и Халилу. От одного только запаха у Джованни скрутило голодный живот. Он жалобно посмотрел на довольные лица своих товарищей. — Я могу тебя, синьор, покормить из ложки, — предложила женщина, — пока ты занят. — Спасибо тебе, добрая синьора, меня накормят слуги, — флорентиец с радостью в сердце отметил, что Халил уже присел на корточки рядом с его табуретом, протягивая наполненную ложку. — Позаботься только, чтобы еды было вдоволь, и о нашем ночлеге. И еще наша поклажа осталась снаружи, там ценные вещи… — Ох, не беспокойся! — всплеснула руками женщина. — У нас никто воровством не занимается. На ночь ворота закрываем, чтобы волки или лисы не влезли. Ослика вашего уже в сарай к остальным лошадям перегнали. А к вашей поклаже, если провизии нет, то даже мыши не сунутся.  — Она взяла в руки лампаду и подняла её повыше: под потолком обнаружились крепко сбитые полати [1]. — Туда и ляжете. Мы с мужем свою кровать уступим синьору Аттавиано, а сами у моей сестры будем в соседнем доме, — она отогнула ткань, отгораживающую часть комнаты и свисающую с края полатей: за ней скрывалась широкая кровать, застеленная сплетенным из обрывков цветных лент покрывалом. — Аверардо нужно переложить, пока его мыли, под ним все шкуры намокли, — заметил Джованни и потянулся, чтобы принять в рот очередную ложку похлёбки, которой его кормил Халил, чередуя — то себе, то своему хозяину. — Ох, какая же я нерасторопная! Лоренцо! — женщина выбежала наружу, призывая к себе мужа. У синьора Аттавиано, который остановился в излиянии проклятий и внимательно слушал последнюю часть их разговора, были свои вопросы: — Что с моим сыном сделали? — Хорошо растянули на дыбе, — Джованни постарался ощупать ладонь больного. — И еще пальцы могут быть раздроблены тисками: я не смотрел пока — мало света. Дыба выкручивает руки. Суставы я вправил. А вот кости обеих ног сломаны. — Откуда ты всё знаешь? — синьор продолжал недоверчиво расспрашивать флорентийца. — Я ученик палача. Знаю, где и что трещит в первую очередь, и что с этим делать, — когда он это произносил, Джованни вспомнились интонации, с которыми те же слова выливались из уст Михаэлиса: значимо, высокомерно и очень уверенно. Внутри груди внезапно разлилось волнительное тепло. — Он теперь никогда не сможет ходить! — убеждённо и с досадой в голосе воскликнул синьор Аттавиано, а из глаз Аверардо полились слёзы, его воля уже была достаточно испытана, доставшимися ему страданиями. Юноша уже долгое время полыхал горячкой, но еще не утратил разум. Джованни тяжело вздохнул: этих людей настолько заботил день завтрашний, что они готовы были пренебречь днем сегодняшним: синьор Аттавиано давно бы уже смог смочить потрескавшиеся до кровавых корок губы сына, а не рассуждать о тех мучительных казнях, которым подверг бы своих врагов. — Почему? Господь даёт испытания каждому человеку по его силам. Захочет — сможет. Я же хожу и даже бегать могу. Аттавиано окинул его тяжелым взглядом, в котором читалось сомнение: — Ты думаешь, что ты такой искусный лекарь, что можешь раздавать пустые обещания? — Синьор Аттавиано, дайте своему сыну напиться. Кувшин стоит на столе за вами. — Синьор крутанулся на месте, неуклюже оступился и почему-то протянул кувшин Халилу, который в это время поднялся с земли и пытался найти взглядом место, куда бы поставить пустую миску. Восточный раб быстро понял, чего от него хотят, и склонился над Аверардо, осторожно придерживая его голову. Джованни чуть переместил своё тело, чтобы хорошо видеть синьора Аттавиано. — Я просто хороший лекарь. Я смогу собрать кости так, чтобы они срослись, но остальное уже будет принадлежать вашему сыну. Сможет воспользоваться моими советами в полной мере — станет ходить самостоятельно, без костылей. На это может уйти и целый год, каждый день которого будет полон боли и труда над телом. Одно могу сказать: эту награду можно получить. — Я заплачу — оставайся в моём замке! — Не смогу, можешь привезти сына в Болонью или мы с тобой договоримся — куда мне приходить, чтобы с ним встретиться. Но мне нужно успеть в Болонью до Пятидесятницы. — Через три дня. Мало… — начал было говорить синьор Аттавиано, но его речь была прервана появлением Лоренцо и его жены. Они принесли с собой шкуры, чтобы положить их на полати, ворох простыней и две дополнительные лампады. Женщина очень споро, отодвинув в сторону благородного синьора, подоткнула под спину калечного юноши кусок ткани, позволивший поднять с ложа его верхнюю часть туловища. Лоренцо подхватил под ноги, и супруги, проявив недюжинную силу, перетащили Аверардо на свою кровать, расположив с одной стороны. Затем принялись готовить другую сторону для отдыха синьора Аттавиано. Джованни распрямил спину и с удовольствием облокотился на Халила, вставшего позади него, и прикрыл уставшие глаза. Восточный раб, сам чуть покачиваясь на ослабевших ногах, осторожными движениями разминал ему плечи и застывшие мышцы шеи, от чего по телу разливалось приятное тепло, а в животе опять неожиданно заурчало, требуя еще еды. Джованни сквозь полусон слышал, как Лоренцо помог своему синьору снять доспех и, пока его жена держала наполненный водой таз для умывания, приставил лестницу к полатям и разложил на деревянном настиле толстые бараньи шкуры мехом вверх. Али, видимо, понявший, что его друзья рассчитывают теперь только на него, принялся помогать Лоренцо готовить ложе и расстилать принесённые простыни. Потом довольно смело выскользнул облегчиться в темноту ночи. — Эй, лекарь, — послышался нерадушный голос синьора Аттавиано, отходящего ко сну. — Ты еще будешь сегодня за моим сыном ухаживать? — Да, — устало отозвался Джованни, насильно выдирая себя из приятного полузабытья. Он обратился к жене их похитителя: — Мне нужна горячая вода, чтобы сделать питьё на ночь, еще одна порция похлёбки, которую ты так и не донесла, и еще вода, чтобы я омыл тело, — он заставил себя встать с табурета, поддерживаемый Халилом. Ноги от колена и ниже совсем потеряли чувствительность. Перевязь меча тянула вниз, обещая завалить набок. — Хочу выйти наружу! Густой туман никуда не делся: сразу накрыл холодными одеждами лицо и ладони, не спрятанные под плащом. Однако влага, что зависла в воздухе, была приятнее умывания в лесном ручье, освежала, бодрила, несла с собой запах прелой древесины, сена и зеленого мха. Кое-где густая тьма отступала и можно было заметить белёсое свечение — это означало, что вниз на землю проливается свет луны, и можно было надеяться, что тучи покинули эти места. И тут раздался волчий вой. Где-то далеко. Ему вторил еще один — уже ближе. Джованни вздрогнул и будто очнулся от сна, ощутив одновременно и ужас перед неизвестностью, и гнев: на Лоренцо, заставившего свернуть с дороги, Аттавиано, распоряжавшегося теперь их жизнями, и даже на несчастного Аверардо, что позволил себя захватить врагу и теперь представляется предметом для торга и справедливой мести. «Я тугодум!» — простонал он вполголоса, только сейчас осознавая всю тяжесть обстоятельств, в которые оказался вовлеченным. Дорога — это узкая полоса безопасности: чем дальше удаляешься от Флоренции, тем ближе подходишь к власти Болоньи. И наоборот. Но стоит свернуть с нее вправо или влево, и вот — ты на чужой земле под властью неведомого тебе синьора. И кто знает, сколько негласных правил ты уже нарушил? И кто знает, эта деревня на землях семьи Аттавиано или его врага, или вообще — третьего синьора, который пока не знает, кто его посетил? «Тебе нужно быть в Болонье? А синьору Аттавиано захочется видеть тебя у постели сына, пока тот не встанет на ноги. И что ты наперекор сказать сможешь? — в голове засвербил противно, будто зудящий комар, голос разума. — Махнёт рукой, и товарищи твои болтаться будут на веревке над входом в замок. Прямо рядом с той «жирной шеей», которую ненавидит Аттавиано. И не нужна уже тебе будет ни Венеция, ни Болонья». Джованни, захваченный переживаниями, поёжился от ночного холода, переждал неожиданную боль в спине и задрал тунику, чтобы облегчиться. — Халил! — он позвал темноту позади себя, и она отозвалась прикосновением к плечу. — Сходи за лампадой. Есть одно дело. Они приблизились к сеннику, где оставили свою поклажу, которая, действительно, оказалась нетронутой: все веревки завязаны и ремни вдеты так, как их оставили. Джованни вытащил второй меч и протянул его Халилу: — Я заметил, как ты пытался его взять. Правильно, со знанием дела. Не хочу знать, что за жизнь у тебя была до нашей встречи, хотя про насилие над собой и корабли ты рассказывал вполне искренне. Если ты хоть немного умеешь держать оружие, то пусть оно будет при тебе. Халил принял меч обеими руками. Джованни заметил, что по лицу восточного раба бродит странная улыбка — или это была лишь игра теней? А лицо ничего не отразило, даже благодарности или смущения? Халил внезапно поднес ножны к лицу и поцеловал, затем резко повернул и прижался лбом к гарде: — Клянусь верно служить тебе, Флорентиец, — хрипловато произнёс он на мавританском, опускаясь на колени перед Джованни. — Ты не пожалеешь, что оделил меня своим доверием! Что от меня требуется? Джованни нервно сглотнул, вот чего он точно не ожидал — так это того, что Халил на его глазах искусно преобразится в воина. Он-то ожидал отговорок, что «рабам не дают в руки оружия, а если и дают, то такое, чтобы удобно было им тесто раскатывать». — Поднимись! — Джованни отставил светильник в сторону, чтобы оказаться со своим спутником в темноте. Обнял, зашептал, склонившись к уху: — Нам завтра нужно будет отсюда уехать. Куда угодно, только не в замок к этому синьору. Будьте готовы с Али. Даже если не удастся забрать осла. Возьмём только самое ценное и что-нибудь из провизии. Пусть украдёт еду и наполнит заплечные сумки. Я тут лекарь, за мной наблюдают пристальнее, чем за вами. Посмотрите, где здесь слабое место в заграждении: оно сделано из прутьев, перерубить не составит труда. Уйдём утром, но дождёмся чтобы туман немного рассеялся, иначе нас быстро найдут. Теперь вернёмся в дом, еще бы ноги не подвели! Так болят! — добавил он последние фразы уже громко на италийском, опёрся на плечо Халила и делано заковылял. Пока над разгоревшимися углями очага в маленьком котелке закипал отвар из трав, Джованни с Халилом окончательно успели насытиться лепешками и кусками вареной баранины с овощами, что принесла жена Лоренцо. Али уже спал. Халилу с трудом удалось стащить обувь с ног Джованни, и флорентиец с сомнением оглядел свои распухшие ступни. Он был недалёк от истины, сегодняшний день настолько его вымотал, что поднять утром себя с ложа будет стоить немалых болей и трудов. — Дай нашему больному питьё, — флорентиец еле ворочал языком: так хотелось спать, что даже глаза закатывались, но рука, отмерявшая капли настойки из маковых семян, была еще твердой, — успокоится и заснёт до самого утра. И мы поспим. Я бы и его папаше чего-нибудь в питьё подлил, — тихо добавил он на мавританском, — лишь бы отпустил нас с миром.

***

[1] полати — деревянный настил между двумя стенами под крышей, который можно было использовать для сна или хранения вещей.