Лагуна (Ученик палача-5)

Похоже, что жизнь в этой горной деревне не прекращалась ни днем, ни ночью. В царстве луны выли волки, которым иногда вторил гулкий собачий лай, а с рассветом этот тёмный мир уступил место другому: где кричали петухи, блеяли в загонах овцы, мычала корова, скрипел ворот колодезного колеса, отпирались ставни, плакал младенец, начинали громко переговариваться проснувшиеся люди. Крепко поспать не удалось. «Да и какой тут отдых?» — вопрошал себя Джованни, когда все мысли заняты беспокойством, как сбежать из этих мест и найти верную дорогу. Сердце замирало в груди, когда представлялись непроходимые горные леса, полные диких зверей, или проржавевшие решетки на воротах замков — единственных выходах из каменного мешка, доступных человеческому шагу. В противоположном же случае — с высоких скал можно было взлететь подобно птице и пасть камнем в глубокое ущелье, обратившись душой к Господу. Прямо под стеной дома громко залаял пёс, и Джованни заставил себя распахнуть глаза, в которых уже давно не было сна, и уставиться в полумрак, разбавленный светом из единственного окна в этом доме. Жилище было под стать этой странной жизни, что вели здесь люди: если и имелись у них ценные вещи, то прятали они их в тайники, на большую семью владели одной большой миской для похлёбки и медным котлом, на земляной пол стелили солому, а в холодные зимы пускали животных внутрь. Большая часть жизни проходила у них вне дома: на центральной площади селения, или в горах, где мужчины выпасали скот, или в огородах и садах, которыми занимались женщины. Из молока делали сыр, из ягод — вино, мясо коптили, только зерно для лепёшек покупали в других деревнях. Спутники Джованни спали крепко, испытывая меньшее волнение за собственную безопасность. Али пару раз за ночь пытался пораскидывать руки, заставляя флорентийца бессознательно отодвигаться, вжимаясь боком в Халила, спавшего по другую сторону. Восточный раб читал эти знаки по-иному: его синьору требуется больше тепла, поэтому теснее обнимал и утыкался лицом в изгиб шеи, согревая дыханием. Джованни в это время, пребывая в полусне, не знал, как удобнее повернуться, чтобы не разбудить своих товарищей. Сейчас же очнулся лежащим на животе и почти подмявшим под себя Халила. Тело восточного раба казалось мягче твердого настила, источало ровное дыхание жизни, губы были полуоткрыты, ресницы над веками чуть подрагивали, распущенные волосы, в которые Джованни не удержался и запустил пальцы, мягкие у корней, жесткими кольцами прикрывали шею. Кадык чуть дернулся, Халил сглотнул, просыпаясь от прикосновений. Вздохнул и потянулся навстречу поцелую, жадным взглядом изучая утреннее настроение своего синьора. — Я соскучился, — прошептал Джованни, прикасаясь кончиком носа к виску Халила и замирая. Восточный раб нежно провёл ладонью его по спине, немного подался вперед, согнул ноги в коленях, чтобы сомкнуть их теснее на бедрах Джованни. Одежда за прошлый вечер пропиталась дымом очага, лежалые шкуры источали запах тела животных, соломенная крыша и стропила покрывала копоть и влажная плесень. Однако чарующий сад, наполненный душистыми лилиями, со стеблей которых капал густой медвяный нектар, окружал сейчас двух любовников, сливших объятия. Лишь в грёзах, на границе яви и сна. Они бы ни одним движением не открыли дневному свету эту тайну. Как и друг другу… Джованни видел внутренним взором в глазах Халила вовсе не смолу, сочащуюся по тёмному стволу изогнутой под морским ветром южной сосны, а синее предгрозовое море. Отчаянно тянулся к нему душой через множество земель и оставленных позади городов, умолял, но так и не мог ощутить даже слабого отклика. Странное мучительное единение нарушило появление Лоренцо в исподней рубахе: — Синьор Аттавиано, со стороны Кампеджо были замечены всадники [1] и с ними пешие! Али от громкого звука дернулся во сне и распахнул глаза. Джованни поспешил накрыть ему ладонью рот, чтобы лежал тихо. Халил перевернулся на живот и заёрзал, пристраиваясь под плечо Джованни. — Это мои люди! — буркнул синьор Аттавиано и недовольно заворочался в постели. Что-то тихое пророкотал собственному сыну и обратился к Лоренцо. — Подай мою одежду! — Но они не могли прийти так быстро! — невозмутимо продолжил настаивать воин. — Даже если и вышли на заре. Это может быть только отряд из Катурны с их синьором. Нам нужно было уехать вчера ночью, перебраться ближе к Кампеджо. — Час от часу не легче! — начал раздражаться синьор Аттавиано. — Почему отец Витторио не проявляет усердия в молитвах за нас? Я ему скажу, как вернёмся, что денег больше на свой приход не получит [2]! Сначала Аверардо похитили, а теперь еще этот сукин сын из Катурны на мою землю пришел! Сколько у нас людей? — Мало, мой синьор! Еще лекарь. — Еще и лекарь, проклятье! Было слышно, как шуршит ткань и поскрипывает кровать: Лоренцо, выполняя обязанности личного слуги, облачал своего синьора. Потом снизу в полати постучали чем-то твердым, Джованни не сомневался — рукоятью меча. — Эй, лекарь! Вставай! Моему сыну нужна помощь. Он проснулся. Джованни нехотя приподнялся на локтях: его разрывало чувство долга перед своим больным, крепко внушенное когда-то Михаэлисом, и неприятие испорченной сути синьора Аттавиано, не выказывающего никакого уважения к людям, зависимым от его доброй воли. — Иди, мы всё сделаем! — шепнул Халил и поманил к себе рукой Али. Флорентиец, морщась от боли в ещё не размятых мышцах тела, спустился вниз и еле вдел ноги в свои сапоги, оставленные у лестницы. Халил протянул меч, который Джованни демонстративно перед синьором Аттавиано и Лоренцо привязал к поясу. Он с вызовом посмотрел на этих двоих и направился к Аверардо, который от волнения и стыда покусывал губы и не знал, как попросить помочиться. Джованни принёс ему котелок, в котором вчера варил травы, — больше посуды не было, а жену Лоренцо искать не хотелось. Более того, когда синьор Аттавиано со своим слугой вышли, он задвинул полог над кроватью, лишая своего больного обзора: Халил и Али уже осторожно слезли с полатей. Мальчик проверил ширину оконного проёма, оказавшись позади дома, а восточный раб — смело вышел, чтобы постепенно затащить внутрь все вещи, оставленные под навесом, а потом передать их через окно Али. Джованни зажег фитиль лампады, чтобы хоть как-то различать в темноте Аверардо. Кости на пальцах оказались целыми, только суставы распухли — палачи не слишком усердствовали. Аверардо отдёрнул руку: — Не стоит твоих забот, лекарь! — глухо прошептал он, еле сдерживая себя, чтобы не показать слёзы. — Никому не нужен сын-калека, который будет всю жизнь ползать. Я видел таких на церковных папертях. Глупый Лоренцо не знает как выслужиться перед моим отцом. — У тебя братья есть? — Джованни охватило чувство бессмысленности происходящего. И правда, зачем тратить дорогие снадобья, которые доставались и так нелегко, на того, кто собрался умереть? — Младшие. И что? — с вызовом ответил Аверардо. Ему было больно, но воспитанная с колыбели воля и вбитая в сознание семейная честь не позволяли окончательно утопить себя в уничижении. — Достойная смерть в бою, а не на постели. Лоренцо обещал привезти отца Витторио, а не лекаря. — Так подыхай, кто же мешает! — со злостью воскликнул Джованни, которого еще больше и больше обижали слова больного. — Но один и сам! А я не хочу, чтобы мне на шею надели петлю и друзей моих рядом повесили! Безвинно. Потому что отцу твоему так захотелось. А теперь из-за того, что идёшь ты против воли Господа и только печёшься о том, что будешь нездоров телом, погибнут люди. Слышал про отряд из Катурны? А я всего лишь шел с моими слугами в Болонью! Видишь, сколько людей собираются за тебя сражаться, а ты? Выползай к воротам и подыхай. Будет тебе достойная смерть! За спиной Джованни появился взволнованный Халил. Скрываться друзьям уже не было смысла: — Мой синьор! У ворот встали вооруженные люди. Разговаривают, но прячутся друг от друга. У нескольких есть, — он обрисовал в воздухе арбалет. — Мы лошадей вывели и приготовили. Ждём тебя. А он? — Халил чуть кивнул в сторону Аверардо. — Он помирать собрался. Не собираюсь разубеждать, — с издевкой ответил Джованни. — Иди, я сейчас посмотрю, что на площади делается, и поедем. Джованни подошел к дверному проёму и слегка отогнул занавесь, закрывающую просвет. Деревня, в которую попали путники, стояла на склоне холма между двух гор, в расщелине которых протекала бурная речка. Езженая дорога сюда, ведущая по ущелью, заканчивалась у ворот зелёным лугом и местом для водопоя скота. Позади же — в лесу и по горам пролегало множество троп, которыми пастухи водили скот на пастбища. Одной из них и собирался воспользоваться Джованни, осуществляя свой план побега, затем через цепочку полян обогнуть гору, спуститься с другой стороны, как бы вернувшись на ту дорогу, по которой они шли вначале, и найти точный путь в Болонью через Фелегуа [3]. От входа в дом хорошо просматривалась площадка посередине и некое подобие ворот, которые сейчас были припёрты внушительного размера брёвнами, однако стены, окружавшие деревню, были сплетены из жердей не выше человеческого роста, поэтому отряд неприятеля и спрятавшихся за поставленными рядом повозками, каменной печью и сваленными кучей столами и лавками разделяла довольно хлипкая преграда. Синьор Аттавиано и его люди были вооружены мечами, простые жители и женщины — вилами и серпами. Всех детей, видно, спрятали в каком-то погребе. Оборонявшиеся отчаянно тянули время, выкрикивая проклятия и требования уйти с миром, ожидая подмогу из Кампеджо и своих сородичей, выпасавших скот вне деревни. Все напряженно следили друг за другом, не зная, кто же сделает первый шаг. Джованни сжал в ладони рукоять меча. Сердце учащенно билось. Никогда раньше флорентиец еще не оказывался в таких обстоятельствах, когда окружающий воздух начинает разогреваться, кровь с шумом бьет в виски, а тело захватывает ожидание того краткого мига, когда две противоборствующие стороны бросятся друг на друга, чтобы крушить и убивать. Позади Джованни со стороны постели раздался грохот, заставивший и так натянутые нервные струны растянуться и завибрировать до предела. Он резко обернулся, выхватывая меч из ножен. — Я хочу жить! — Аверардо полз к нему навстречу на локтях, превознемогая боль, голый, побуревший от напряжения, блестящий от обильного пота, что лился с его тела. Взгляд его, полный решимости и упрямства, испугал флорентийца, порождая в душе смятение перед выбором, который придётся сделать. Внезапно над их головами раздался треск — наверху крыши заплясало разгорающееся пламя. Солома была влажной, поэтому белый едкий дым сразу же заполнил пространство дома, а над ним расходилось во все стороны оранжевое пламя. Видно, неприятелю из Катурны надоело ждать, и их синьор попросту решил поджечь деревню, посылая огненные стрелы. Времени на размышления оставалось мало. Тело Аверардо было подточено тягостями заключения, поэтому показалось Джованни легким. Он и сам старался помочь: перебирал ногами, вкладывая силу бедер в твердость жердей, которые были примотаны к его коленям и икрам. Показавшийся в окне Халил сразу понял всё: его губы дрогнули, он сам когда-то был таким же беспомощным, и лишь дружеская поддержка спасла ему жизнь. Джованни опёр Аверардо животом о подоконник, затем подтолкнул, немилосердно содрав тому кожу о плохо тёсанные доски. Снаружи помогал Халил, а Али придерживал двух лошадей и осла. Халил вытянул Аверардо и тут же уронил его на землю, вскрикнув от боли, которая пронзила ему правое плечо. Позади раздавался угрожающий треск, пламя опаляло спину, белый жгучий дым заволакивал и щипал глаза. Ветер выдувал его в сторону деревенской площади. Джованни с трудом протиснул плечи в узкий проём окна, вывалился из горящего дома, перекувырнувшись через голову и упав прямо на Аверардо, силящегося приподняться. Халил забрался на лошадь, покрытую лишь чепраком, помог перекинуть Аверардо поперёк крупа. Али, севший верхом на осла, уже подгонял животное, вырываясь прочь из дыры в заграждении, за ним исчез Халил, а потом Джованни на второй лошади, осёдланной и очень похожей на ту, что вчера он видел под синьором Аттавиано.

***

[1] нужно представлять немного ландшафт: «города» стояли на вершинах высоких холмов, которые тянутся параллельными цепочками. Между ними — разная по ширине долина, где обычно располагаются поля и течет река. Жители города на одной стороне прекрасно видят, что делается у их соседей на противоположной стороне. Но чтобы дойти от одного города до другого — нужно сначала спуститься (не «отвесно», а по дороге, которая петлями идёт вниз, потом пересечь долину (она может быть неровной, там растёт лес или брод через реку в удалении), а потом подняться по холму вверх до вершины. То есть, если вы вышли с войском из городских ворот, и вас заметили, то приедете вы к месту назначения через час (не меньше). А городское ополчение «соседа» будет уже вас ждать с закрытыми воротами и вооруженное до зубов. То же самое с сеньориальными правами и наделами. Каждый из синьоров будет внимательно наблюдать, чтобы за «его границу» чужие не заходили, поля не топтали и ягод из чужих лесов не собирали. [2] здесь я выставляю синьора Аттавиано не совсем твёрдо верующим в непогрешимость церкви. По его разумению: если случилось несчастье, то в этом кто-то виноват. В этом случае священник плохо исполняет свои обязанности, мало молится за здравие синьора и поэтому благополучие убывает. Вот такой пример «народной магии». [3] Филигаре