Лагуна (Ученик палача-5)

От автора: противостояние «гвельфов» и «гибеллинов» продолжалось несколько веков. Упрощенно — первые были «за Папу Римского», а вторые «за императора Священной Римской империи неважно какого». Как всегда вопрос упирался во власть (и деньги). На самом «верху» это виделось так: если я король, самый главный, то стою выше всех, и моей власти должна подчиняться Церковь. Её епископы — мои вассалы, а Папа — мой карманный священник. Сильные римские Папы смотрели на этот вопрос иначе: власть дана Папе от Бога, через Иисуса Христа, Петра и передавалась от первых римских священников через рукоположение дальше в века. То есть власть императора (короля) возникает не сама по себе (по мужской линии или кто кого завоевал), а с помощью Церкви происходит «помазание на царство». То есть: захотим — «помажем», захотим — наложим интердикт и отлучим от Церкви. Католические епископы по своей сути были теми же светскими феодалами, происходили из знатных семей, их родичи были заинтересованы, чтобы случайных людей в той местности, где правили определенные интересы, не было. Противостояние императора и Папы вылилось в борьбу за «инвеституру»: кто именно назначает епископов, и иногда усиливалось до предела во времена раскола: император выбирал одного Папу, а епископы — другого. Проблемы императора были схожими: должность эта была не наследственная, а выборная. Итальянский народ тоже был неспокойным и очень непокорным. К гордым потомкам «истинных римлян» постоянно кто-то шастал из других земель: то варвары с севера, то норманны, то арабы — и каждый хотел называться «королем». Для знатных семей и их потомков логика была проста: вассал-сюзерен. Военные союзы были их стихией, поэтому власть короля становилась более понятной. Однако для зарождающегося купечества и городского ремесленного населения совместные песнопения в цеховых братствах были более близкими. Внутри города было множество причин для вражды между семьями, но самым простым оказалось разделиться на гвельфов и гибеллинов, старую аристократию и новую, выросшую из семей незнатных, но разбогатевших. Многим не нравилось и то, что императоры — пришлые немцы, а не местные. Сначала игрались тем, что посланники Пап в города просто устанавливали свои порядки, «зажимая» императорских, а те в ответ могли этих посланников убить (https://ficbook.net/readfic/5575078/14613512#part_content) или убить местного епископа (например, во Флоренции примерно в 1245–1246 году началась по этому поводу внутригородская война). Затем тех, кто не поддерживал Папу, стали объявлять еретиками (Хроники города Орвьето. Там всегда употребление слова «еретик» за XIII–XIV столетия относится к гибеллинам). На это определение наложились еще реальные еретические течения внутри Италии, которые существовали, но я бы разделил «еретиков» (средняя прослойка населения) и «еретиками представленных» (богатые и знатные семьи, проигравшие во внутренней борьбе). После игры в «инквизицию» гвельфы и гибеллины начали просто изгонять друг друга из городов. Например, если в середине XIII века из города можно было выгнать (лишив гражданства) лет на пять или десять с запретом занимать должности в городском управлении, при этом оставленное имущество не конфисковалось (отдавалось родне) или уничтожалось, то на рубеже XIII–XIV века выгонять начали полными семьями (вместе с женами и детьми) в другие города с конфискацией имущества. Соответственно, появились города целиком гвельфские и города, которые приняли гибеллинов, возмущенных подобной несправедливостью, и готовые с помощью императорских войск идти и устанавливать справедливость, требуя вернуть изгнанников. На момент моего повествования 1318 год: Флоренция и Болонья целиком гвельфские города, между ними — земли, принадлежащие феодалам — гибеллинам. А в окружении Болоньи: покой им только снится. На западе Модена (она же Мутина) гибеллинская (расстояние — 40 километров), на востоке Имола гибеллинская (расстояние — 38 километров), на севере Феррара условно гвельфская (расстояние — 45 километров), а за ней (за широченной рекой По) Кангранде далла Скала из Вероны, гибеллин, уже прибрал к рукам часть владений Падуи. Сама Падуя после неудачной осады её стен веронцем в январе 1318 года пребывает в раздумьях, кому продаться, чтобы не быть разрушенной как Кремона в марте этого же года, в которой было убито множество людей.

***

— Тебе нельзя было сюда приезжать! Ты же знаешь, что это опасно! — возбуждённо шептал прямо над головой Джованни чей-то голос. «Мне? — удивлённо подумал флорентиец, всё еще пребывая в сладком блаженстве сна. Кто-то ласкал его, осторожно перебирая волосы на голове. Хотелось еще чуть повернуться, чтобы подставиться под более сильные движения. — Да пошел ты!..» — Да пошел ты… — кто-то рядом громким голосом с хрипотцой озвучил всё то, что хотел произнести Джованни. — Я — калека, мне всё равно никогда больше в седло не сесть! Болонцы только порадуются такому унижению. — Слышишь, ты, калека, — до флорентийца наконец дошло, что протрезвевший наутро Гвидуччо решил разобраться со своим кузеном Аверардо и припомнить ему все слова, сказанные ночью. Он разлепил глаза и потёр ладонями щеки. Справа лежал укрытый до подбородка одеялом Аверардо, слева сидел полностью одетый Халил и гладил по голове, перед ними в исподней рубахе, босиком, потряхивая всклоченными патлами слипшихся волос, раскрасневшийся от возмущения и размахивая во все стороны руками, стоял Гвидуччо. А за его плечом, в дверном проёме, виднелась хитрая усмешка на лице Али, предвкушавшего сейчас оказаться наблюдателем забавного зрелища. Мальчик пока не понимал и половины из сказанных слов, но находил себе развлечение в созерцании перепалок между христианами. — Сейчас поползёшь колодезный ворот крутить и полы до блеска чистить. А тебе, Гвидуччо, мать два мешка муки передала, пойдёшь к нашей повозке, выгрузишь, потом накормишь лошадей и осла. — А ты кто такой? — Гвидуччо деланно выпучил на Джованни глаза. — Аверардо — это кто? — вытянутый вперёд палец негодующе дрожал, будто хотел проткнуть флорентийца насквозь. Джованни приподнялся на локтях. Гвидуччо отпрянул и убрал руку за спину. Аверардо засмеялся — плохо скрываемый страх и волнение кузена его тоже забавляли. — Почему ты говоришь, что Аверардо нельзя было сюда привозить? — Джованни интересовали более приземлённые вещи, чем отношения между юношами, пытавшимися сейчас выяснить, кто из них главнее. — Разве не ясно? — возмущенно воскликнул Гвидуччо и упёр руки в бока. «Ну прямо синьора Анжела на птичьем дворе», — отметил про себя Джованни. — Будто ты не слышал, что творит Кане делла Скала на севере? — Он принялся загибать пальцы: — После Рождества осадил Падую, затем Кремону. Там разрушил стены и перебил множество горожан. Понтифик отлучил его от церкви, но этому еретику всё нипочём, пока Людовико с Федерико спорят о правах на корону [1]. Потом у нас чуть не началась война с Мутиной, которая перестала пускать наших купцов, сейчас в городе посольства из Тревизо и от Малатести из Римини и Чезены… — И что? — изумленно выдохнул Джованни. Он искренне не понимал, что именно пытается донести Гвидуччо. Флорентиец никогда еще в жизни не интересовался тем, насколько важно занять должность в городском управлении, не искал слухов о том, кто и с кем сейчас в союзе, а кто — в ссоре. — А то, что гвельфы Болоньи окружены врагами и тревожатся о судьбе своих собратьев в Ломбардии, и в этот самый момент в Болонью приезжает мой любезный кузен Аверардо, сын Аттавиано из Кампеджо, известного сторонника гибеллинов! — Гвидуччо с язвительным сарказмом подчеркнул последние слова. — Синьор Гвидо, — Джованни постарался сохранить в своем голосе толику уважения к скудным мозгам сына Пандольфо, — Кане из Вероны крышу в этом доме не перестелит, Людовико из Баварии нам сегодня похлебку не сварит. А если ты еще и свой рот на замке не придержишь, то власти Болоньи спокойно тебе поспать не дадут! Можешь считать меня своим дальним кузеном из Флоренции, прибывшим к знаменитым ученым медикам, чтобы вылечить своего родного брата. Понятно, что отвечать? — Ясно, — хмуро протянул Гвидуччо и поморщился, — а почему ты решил, что можешь мной помыкать? — Не хочешь, — Джованни насмешливо вздёрнул бровь, — так иди отсюда! Мы и вчетвером решим, кто и какие обязанности будет выполнять. Только кормить и обслуживать мы тебя не будем. Посторонних в этом доме терпеть не будем. Двери не откроем, если тебя ночью стражники к дверям притащат. — И матери расскажете? — Если не мы, так соседи скоро донесут. А сговоришься с нами, так тебе же лучше будет: и защита, и еда, — Джованни продолжал давить на страхи болонца, не раскрывая карт — письмо синьоры Анжелы всё еще лежало в корзине с поклажей, ожидая своего часа на тот случай, если Гвидуччо заупрямится. — Что же мне делать? — болонец уже не был уверен в собственных силах и отступал перед обстоятельствами: если он всю жизнь наслаждался чужой заботой, то испытывал сейчас тоску по былым временам под материнским крылышком. — Сначала определим, кто и что сможет делать, — Джованни поманил к себе Али, чтобы тот тоже присоединился к разговору, — лучше всего. Например, физически сильных мужчин в этом доме только двое: я и ты. — Гвидуччо с подозрением посмотрел на Халила, потом перевел взгляд на Аверардо. Джованни сделал паузу и продолжил: — Эти двое — больные. Им нельзя носить тяжести. Но это не умаляет благого исцеляющего действия труда, который будет им назначен. Аверардо может, сидя на табурете, тянуть колодезный ворот — это укрепит его суставы в плечах. Также он может чистить овощи и резать ножом всё, что нужно порезать. И этим он исцелит свои пальцы. Халилу нужно научиться сжимать и разжимать свои мышцы на руках. Для этого хорошо подойдет любая работа по дому, связанная с мытьем и чисткой. Али, на сколько мне известно, хорошо сумеет выбрать продукты на рынке, сторгуется, а затем придумает, как вкуснее их приготовить. Я умею чинить крыши, рубить дрова, разжигать очаг и многое другое. Тебе же, Гвидо, необходима сила в теле, чтобы никто не посмел обижать, так? — Тот кивнул, уже завороженный речью Джованни. — Значит, будешь мне помогать! Объяснять пришлось недолго: Джованни стремился занять делом всех и распределить обязанности по хозяйству честно. В свете дня двор при доме оказался совсем другим, чем представлялся. Колодец в конце двора когда-то был общим: он стоял на пересечении узких улиц, мощенных камнем, затем предки Гвидуччо перестроили свой дом, закрыв проход. Другой дом, смотревший фасадом на колодец, обветшал, разрушился, и его превратили в сарай, куда теперь поместили лошадей. С двух сторон от него заросшие толстым плющом тропинки вели в сады соседей. Одна была перекрыта толстой стеной башни, завалена гнилыми досками и служила соседям выгребной ямой, куда нечистоты они переливали через пролом в стене. Вторая вела в маленький сад и заканчивалась навесом над кухней. Эти соседи колодцем пользовались, но сейчас, по словам Гвидуччо, находились всем семейством в Ферраре. На каменном заборе под солнцем разложили сушиться тюфяки и подушки. Аверардо, поддерживаемый Джованни под грудью, впервые был поднят с ложа и поставлен вертикально, чтобы можно было померить высоту костылей, которые следовало заказать плотнику. После того, как головокружение прекратилось, довольного больного посадили в кресло на кухне рядом с очагом, откуда он мог наблюдать за внутренней жизнью дома и занимать руки стручками, выхолащивая из них зёрна. Мешок бобов Джованни купил у проезжавшего мимо торговца сразу, как только они с Гвидуччо и Али в первый раз вышли из дома. Тогда же он вспомнил, что забыл спросить у болонца, есть ли у того деньги. Гвидо тяжело вздохнул и путано рассказал, что ему выдается месячное содержание банкиром, синьором Луиджи ди Кампи, но сейчас, после раздачи монет тем, кому он задолжал, остались лишь те запасы масла и муки, что прислала мать из Ронкастальдо. — Нам придётся продать повозку или лошадь, или начать с осла. Впрочем, — Джованни бормотал про себя, задумчиво подсчитывая, в какую цену ему встанет прокормить еще два лишних рта, если их родственники не обеспокоятся и не подкинут звонких монет, — через два дня одному человеку тоже придётся выплатить мне содержание. — Повернув из дома направо, они вышли к церкви и старым воротам города, но не ступили под них, а проследовали под аркадой еще одной улицы к мастерской плотника. Затем они вернулись обратно, на ту самую длинную и широкую улицу, через которую и входили в Болонью. Она заканчивалась у огромной базилики святого Стефана, а по левую руку шумел ближайший к дому Гвидуччо рынок. Вскоре взятая с собой корзина оказалась полной. К середине дня помощники плотника принесли длинную лестницу, Джованни забрался на крышу, Гвидуччо застрял, замерев где-то посередине: — Я боюсь высоты! — Я тоже когда-то боялся, — проникновенно ответил Джованни, втягивая болонца наверх за протянутую руку. Посадил рядом, взглянул в ясные недоверчивые глаза. — До первого раза, когда пришлось самому слезать с крыши. Не жмись! Я тебе помогу. Джованни на четвереньках двинулся вперед, к тому месту, где сильным ветром была сдвинута черепица и крыша давала течь. Гвидуччо закрыл лицо руками и со свойственной ему горячностью принялся творить молитвы Господни о спасении души. Пока Джованни прилаживал друг к другу стыки черепицы, чтобы вода беспрепятственно стекала вниз, болонец, распластавшись и упираясь ногами в козырёк слухового окна, крепко держал его за ноги. Они почти закончили работу на крыше, когда от плотника принесли костыли для Аверардо, и Гвидуччо, первый раз преодолев свои страхи, слез вниз по шаткой лестнице. Крышу починили весьма кстати — солнце в этот день намеревалось садиться в серые тучи. Джованни расплатился за товар и за аренду лестницы и прошел на тёплую кухню, ощущая, что всё-таки подмёрз на пронизывающем ветру, пригнавшем тучи со стороны моря. Там собрались уже все его товарищи, вольные и невольные, ожидая торжественного момента: Аверардо должен был встать сам, опёршись на костыли. Джованни посмотрел на безвольно обвисшие ступни своего больного, вздохнул и сказал, что волшебства не произойдёт, пока Аверардо веревкой не вытянет свои ноги так, что на них можно будет встать. — Через два дня, — заявил флорентиец. — У меня получилось за день, я проявил усердие и перетерпел сильную боль. — Али поставил перед ним миску похлёбки и протянул ложку. — Я тоже так смогу! — сверкнул глазами Аверардо, который с трудом скрыл обиду и разочарование за плотно сжатыми губами. — На ужин можем запечь баранью ножку, — зашептал на ухо Али, — но в дровах остались толстые пни, а нам бы горячей воды приготовить и помыться с дороги. Во время вечерней трапезы глаза Гвидуччо закрывались от усталости: он таскал воду от колодца, заполнял лохань, убирал порубленное в поленницу и собирал щепки со двора. Аверардо с трудом держал в пальцах ложку — он вытянул из колодца около двадцати вёдер воды. Его вымыли и уложили первым в самой большой комнате. Али согласился вновь разделить с ним кровать, чтобы не спать в одиночестве. Джованни зашел на кухню последним, искупавшись позднее всех, в одной исподней длинной рубахе, подвязанной поясом. Испытывать стеснение было не перед кем. Халил, весь день убиравшийся в комнатах, поэтому редко показывавшийся на виду, сидел на лавке к нему спиной. Джованни, проходя мимо, легко провёл ладонью сзади по его плечу. Восточный раб повернул голову, задерживая пытливый взгляд на лице флорентийца, усаживающегося с торца стола на расстоянии вытянутой руки. — Халил, передай мне, пожалуйста, хлеб, — в этом жесте пальцы их соприкоснулись, и Джованни показалось, будто тысячи мурашек зашевелились под кожей, перебегая от кормчего к нему, проскользнув до самого конца плеча, и рассеялись по спине. Халил улыбнулся, обнажая узкую полоску зубов, прихвативших краями нижнюю губу. В свете лампады очертились ямочки на его щеках. Джованни чуть кивнул в ответ, тоже улыбаясь и испытывая смущение от того видения, что пронеслось перед его внутренним взором: затуманенные страстью глаза Халила накануне того дня, когда начался их путь из Флоренции. Сейчас восточный раб, с чисто выбритыми щеками, расчесанными волосами, перехваченными на затылке лентой, соблазнял и заставлял терять разум, наливаясь желанием, всего лишь одним жестом — прикосновением кончиков пальцев к губам, будто стирает некие следы, там оставленные. Флорентийцу сочные кусочки мяса уже не лезли в переполненный слюной рот — так вдруг захотелось побыстрее закончить с едой, вздохнуть с сожалением, что «плоть слаба», и насадить на эту самую плоть желанное тело, чтобы повторить всё испытанное тогда — натянутые и вибрирующие струны мышц, сдержанные стоны, зажатые в кулаках простыни, влажные от пота, разведенные в стороны бедра, призывающие проникать глубже и напористей. И в тоже время — трепетное и тщательно скрываемое ожидание поцелуев и долгих ласк. — Ещё один полный трудов день? — Они не закончатся, мой синьор, но я оставил на эту ночь достаточно сил. Оказавшись в спальне, той самой, что над кухней и послужившей в первую ночь, но поверх широкой кровати, пропитанной ароматом лаванды и ладана, чтобы выкурить из неё стойкий запах плесени, Джованни почувствовал, что впервые не стремится доказать Халилу, что опытнее и мудрее, подчеркнуть свой статус «хозяина», что стала небезразличной даже поза, подходящая для обоюдного удовольствия.

***

[1] после смерти императора Священной Римской империи Генриха VII в 1313 году выдвинулись два претендента, двоюродные братья Фридрих Австрийский и Людовик Баварский.