Лагуна (Ученик палача-5)

От автора: представьте Флоренцию без Санта-Мария-дель-Фиоре, Милан без Дуомо, Рим без собора святого Петра… Это Италия в начале XIV века! И она совсем другая.

***

За окном синели предутренние сумерки и громко пели птицы. Джованни чуть приоткрыл глаза и лежал, вслушиваясь в темноту. Внезапно птицы смолкли, давая зазвучать переливам церковного колокола. С ним перекликался еще один — где-то вдалеке. «Сегодня же праздник!» — испуганно взметнулась мысль и опала зябкой дрожью внутри живота. Плечи захолодели и захотелось укрыть их тёплым одеялом, сползшим с тела. Джованни потянул на себя толстый край ткани, внезапно отмечая её гладкость и струящуюся легкость. «Это же…» — внезапная догадка пришла в голову и заставила улыбнуться от нахлынувшего наслаждения. Рядом завозился Халил, перевернулся с живота на спину, затем тревожно приподнялся, нащупал предплечье флорентийца и успокоенно выдохнул: — Что случилось, мой синьор? — Ничего, — Джованни придвинулся к нему ближе и натянул на себя одеяло до подбородка. — Откуда здесь шелковое бельё? — Я в шкафу взял. Простыни не стал стелить, только наволочки и одеяло. А ты не заметил? Нельзя было? Я, — он запнулся от волнения, — не знал! Джованни только оставалось посмеяться над самим собой: перед тем, как они уснули, флорентийцу было не до убранства кровати, лишь бы не скрипела, а громкие вздохи Халила, которые он плохо сдерживал, не разбудили бы соседей. Хотя и это стало весьма второстепенным, когда бисеринки пота упали со лба Джованни на щеку «сладкого кормчего», а тот постарался дотянуться до них кончиком языка и слизать. Теперь же, мысли пришли в порядок после умиротворяющего сна, и Джованни вспомнил, что именно в Болонье уроженцы Лукки держат самые большие мастерские по производству шелковых тканей, поэтому весь город купается в них: заказывает у портных одежды, яркие и приятные на ощупь, надевает исподнее и приготовляет кровати ко сну. — Ты сделал всё правильно, — Джованни прижался губами к виску Халила и погладил по груди. — Хочу рубашку из шелка. Аль-Мансур отобрал у меня все дорогие камизы, что я купил себе в Авиньоне. Не понимаю: что ему, жалко было? Или хотел этим наказать? — Значит, тебе не нужно, мой синьор! — убеждённо прошептал Халил, чем опечалил флорентийца. Он разочарованно отодвинулся от восточного раба, натолкнувшись на такое позорное приятие чужой стороны. — Ну и пусть тебя разлюбезный аль-Мансур трахает! — Джованни обиженно повернулся на бок спиной к Халилу. Тот всхлипнул и обнял за плечо, прижавшись сзади. Некоторое время они молчали, пока восточный раб не решился заговорить: — Я люблю тебя, мой флорентиец! Это правда. Я хочу видеть тебя красиво одетым и всем довольным. Но если твой халиф скажет: надень платье простое и неприметное, веди себя скромно и отправься в путь, то будешь ли ты требовать у него разрешить оставить при себе богато украшенную куфью? Повяжешь ли ты её по дороге, пока твой халиф не видит? В чём же ты упрекаешь бедного раба, которому халиф наказал о тебе заботиться и следить за тем, чтобы его повеления исполнялись? Я люблю тебя! — еще тише добавил Халил и поцеловал в выступающий позвонок у основания шеи. Первая вспышка гнева давно прошла, и теперь Джованни лежал, упрекая себя в глупой несдержанности. Душу начинал терзать стыд, и чем больше он увеличивался, тем беспомощнее и нервознее становился флорентиец, который не мог признаться в слабости — попросить прощения. Размышления привели к тому, что он стал больше понимать Михаэлиса — того раннего, пылкого дракона, способного зажечься от искры ревности и долго потом раздувать угли в пылающем сердце. В комнате становилось светлее, и вновь в саду запели птицы. Джованни повёл усталым взглядом по затворенным ставням, внезапно осознавая, что все его дурные страхи и смутные мысли происходят лишь от того, что наступила Пятидесятница — великий праздник, а завтра становится днем, назначенным Мигелем Мануэлем. И оно непременно наступит, как бы Джованни ни сопротивлялся. Флорентиец развернулся, подмял под себя сонного Халила, перевернув на живот, и принялся его целовать, выплёскивая из себя внутреннюю боль и отчаяние, порядком затмившие разум. Восточный раб не сопротивлялся и был еще влажным, привычно прогнулся в спине, принял в себя и сквозь глухие стоны перетерпел болезненное соитие. — Прости, если причинил тебе боль, — прошептал Джованни, откатившись в сторону и засыпая. — Я не знаю, что со мной. Флорентиец пропустил утреннюю службу и был разбужен перезвоном колоколов, знаменующим её окончание. Он вытянул руку, но ощутил подле себя пустоту. События прошлой ночи вспомнились очень явственно, и Джованни охватило беспокойство: вдруг кормчий сейчас где-нибудь лечит больной зад и клянет судьбу, что попался ему в любовники бесчувственный насильник, которому нельзя отказать из-за рабской доли? Он еще раз погладил шелковое одеяло, откинул с постели в поисках следов крови на простынях. Затем оделся в камизу и шоссы, опорожнился в ночной горшок и поспешил на кухню. Там за столом поджидали его спутники, которые вели шумный разговор на италийском о том, что следует купить на рынке, чтобы устроить праздничную трапезу. Джованни заслушался, стоя в дверях еще никем не замеченный. Аверардо полулежал на подушках в кресле, придерживая одной рукой свои костыли, с которыми не хотел расставаться, а второй вливал в себя красное вино из небольшого кубка. Перед Гвидо, сидящим за столом, тоже стоял кубок для вина. Судя по раскрасневшимся щекам Халила, который расположился напротив, вина досталось и ему. Только Али оставался трезвым в этой компании, стоял на табуретке, возвышаясь над всеми, держа в одной руке доску, а в другой — уголь, и пытался вывести первые буквы называемых продуктов. Все эти письмена предназначалось вручить Джованни сразу после насыщения утренней пищей, когда «хозяин будет самым добрым». Флорентиец покашлял к кулак, являя себя, улыбнулся и направился к столу, занимая место рядом с Халилом. Тот сразу подскочил и принялся накладывать в тарелку кашу из небольшого котелка. Передал её через Али, а сам сделал вид, что занят перестановкой кухонной посуды. Джованни остановил взгляд на спине своего кормчего, но ничего не сказал, решив не выдавать всем присутствующим, что между ним и Халилом пролегла тёмная тень. — Сегодня в городе праздник, — нарушил молчание Гвидуччо, — я пойду гулять, вернусь поздно. — Хорошо, — спокойно ответил Джованни, соскребая остатки каши со дна. Али с гребнем в руках пристроился у него позади и разбирал спутанные пряди волос. — Ты сможешь нам показать город? А то мне завтра нужно встретиться с одним человеком, а я не знаю даже, в каком направлении искать его дом. Гвидуччо сделал вид, что глубоко размышляет, не повредит ли просьба Джованни его планам, потом лицо его прояснилось, и он махнул рукой: — Так и быть! Проведу вас по городу, только обратно будете возвращаться сами. Денег дашь? — Эй, а меня в доме одного оставите? — воскликнул Аверардо, но больше в шутку, чем обиженно. — Ноги по ночам болят? — повернулся к нему Джованни. — Иногда, — признался Аверардо, — когда пытаюсь повернуться на бок. Устал я уже на спине спать! Но отвар твой помогает, быстро засыпаю. — Вот у тебя есть теперь день, чтобы вытянуть стопы. Никто не будет видеть твою боль. Поэтому не переживай — вечером посмотрим, что получилось, и я тебя буду ставить на ноги. Договорились? — Мой синьор, я могу остаться с Аверардо, — Халил повернулся к ним лицом, стараясь не встречаться взглядом с Джованни. — Нет! — резко оборвал его флорентиец даже стукнул ладонью по столу. — Синьор Гвидо любезно предложил сопроводить нас по городу, — Гвидуччо засиял от удовольствия, услышав такие слова, хотя вопрос про деньги так и повис в воздухе, — и мы будем ему за это очень благодарны, — Джованни посмотрел на Али. Мальчик был счастлив, что не будет сегодня сидеть в четырёх стенах. Лицо Халила ничего не выражало, и это вызывало в Джованни раздражение. Он опять не понимал, какой такой «страшный» поступок совершил, чтобы восточный раб замирал наподобие статуи. Последнее соитие можно было счесть насилием, но если бы Халил воспротивился или хоть жестом или словом указал, что не хочет. «Он же раб! — всплыли в памяти Джованни слова, от которых делалось тошно. — Али поможет объясниться». — Деньги! — напомнил Гвидуччо. — Завтра будут, — пламенно пообещал Джованни, хотя совершенно не собирался рассчитываться с чужими долгами. — И ты не забывай, что Аверардо нужно каждый день кормить мясным бульоном. Продадим повозку и лошадей, дождёмся синьора Аттавиано. — Хотя бы одну лиру [1]! — Гвидуччо сложил руки в молитвенном жесте, и с облика его можно было писать фреску с изображением святого брата-минорита, отвергающего всё суетное. — Хорошо, — согласился Джованни, — ты нам во многом помогаешь, дам две лиры с условием, что самостоятельно дойдёшь до дома. Они вышли из дома на узкую улицу, построенную, по словам ронкастальдца, богатыми выходцами из ближайших деревень, захотевшими иметь дом в большом городе. В то время вторая линия крепостных стен была уже заложена, поэтому сады и огороды продали для создания «нового города». Так и появились кварталы, которые шли от главной улицы к базилике святого Стефана в юго-восточном направлении, до дороги в Равенну и новых ворот второго круга стен — башни святого Виталия. Как и в прошлый раз, Джованни об руку с Гвидо, за которыми следовали Халил и Али, повернули направо и дошли до перекрёстка, вновь свернули направо. Вокруг царило праздничное настроение: двери домов были украшены ветками деревьев, из окон свешивались цветные полотнища, жители города гуляли по улицам в праздничной одежде. Слышался смех, радостные оклики, барабанный бой и резкие трели разнообразных свистелок. — Впереди от нас справа базилика святого Стефана, — Гвидо махнул рукой и тронул Джованни за локоть, — ты уже знаешь, что если пройти прямо, то там большой городской рынок, а если свернуть влево, на Мучную улицу, то она когда-то шла вдоль старой городской стены. Теперь с неё легко попасть на Главную площадь. — А церкви? — Со службой мы немного опоздали, — задумчиво произнёс ронкастальдец, принимая виноватый вид, — она сегодня проходила здесь, на площади перед базиликой. Многое пока строится: на Главной площади можешь зайти в часовню святого Петрония, покровителя города. Еще есть церкви у францисканцев и доминиканцев. Они службы проводят на алтарях, но сами храмы еще не освящены. — Мне нужно найти Университет! — В день праздника? Смеёшься? — Гвидо развёл руки в стороны. — Здесь сплошной университет! Студенты все здесь, на улицах. Мы только учимся в разных местах. Тебе какие искусства нужны? Они свернули на Мучную улицу и прошли немного дальше, чем вчера. Через остатки древних городских ворот из зеркального камня [2], которые еще не успели растащить на строительство башен по причине стоящей рядом городской святыни — креста, посвященного Всем Святым, на высокой колонне, свернули направо и вошли на Главную площадь. Древняя Фельсина, в которой каждый камень, вложенный в стену, казалось, помнит времена Ноя, гордилась тем, что может быть не младше Рима [3], а то и старше. Вольность этого города помнилась еще и тем, что многие горожане здесь не могли возгордиться знатностью рода. Большинство семей были из бывших рабов, выкупленных коммуной, чтобы увеличить своё население [4], или приезжие гвельфы из других городов. Центр города напомнил Джованни родную Флоренцию: его пересекала древняя дорога, построенная далёкими предками, соединявшая прямой линией Мутину и Имолу. Болонья лежала посередь неё, словно жемчужная бусина [5], и оберегала себя тремя рядами стен. — Самое примечательное, — Гвидуччо проследил жадным взглядом за медяком, уплаченным Джованни торговцу медовыми вафлями, — это каналы и мельницы. Две реки текут по обеим сторонам города — Савена и Рено, Апоза несёт чистейшую воду с гор прямо в город. Но жители построили еще множество каналов, поэтому в лодке быстрее и безопаснее довести свой товар на север, к большой реке По. Вам еще повезло, что вы легко добрались до Болоньи. Вчера вечером купцы пришли, оказывается, у Пьетрамалы разбойники ограбили торговцев и группу паломников. Сейчас покажу каналы. Они пересекли заполненную людьми Главную площадь, на которой уже были установлены широкие столы и прилавки для торговцев, предлагающих всякую снедь. От запахов сводило живот и у сытого. Глаз прохожего скользил по пирогам, жареным колбаскам, мочёным яблокам, покрытым карамелью кусочкам теста, нанизанным на деревянные палочки, медовым пряникам, копчёным рыбинам и свиным рулькам. За дворцом подесты и дворцом «короля Энцо» [6] шла длинная ровная улица, которая как раз и была той самой старой дорогой, проложенной через весь город. За ней и камнями первых городских ворот, прочно вросших в стены домов, располагался ремесленный квартал. — Здесь живут те, кто приехал в Болонью, — продолжил свой рассказ Гвидо, — сиенцы, лукканцы, иудеи, даже мавры не будут здесь в диковинку. Многие учителя из Университета тоже живут здесь. Он потащил своих спутников дальше, через длинные портики, прерывающиеся надстройками над вторым этажом, извилистые улицы, пересеченные ровными и четкими штрихами перпендикулярных им, к воротам Говезе, мрачной башне из тёмно-коричневого камня, в которой кроме смотрителя жили только голуби и ласточки под крышей. Уже при приближении к башне можно было услышать гулкий стук деревянных лопастей о воду. Путники прошли под высокими сводами, смыкающимися кольцом посередине, и остановились на мосту над узким каналом. Один его берег, тот, что был когда-то второй городской стеной, постепенно превращался в ровный ряд жилых домов, чьи окна выходили на этот узкий проток, служивший четыре поколения назад рвом. На противоположном берегу, следуя быстрому течению, поскольку эта часть города находилась ниже, чем та, откуда пришел Джованни с товарищами, сильный постоянный шум издавали мельницы, стоящие одна за другой. — Синьор Мональдески, давайте деньги и я пойду, — прокричал Гвидуччо, — на ту сторону лучше без дела не ходите, там не только кошелёк подрежут, но могут и без обуви оставить. — Все шлюхи там? — усмехнулся Джованни вкладывая в руку ронкастальдца горсть монет. Тот только с горящими от предвкушения развлечений глазами поднял палец вверх.

***

[1] на самом деле Гвидуччо просит сумму, эквивалентную 1 солиду (серебряную лиру, 16 денариев). [2] селенит (lapis specularis). Месторождение прямо под Болоньей. Всего в Болонье были построены три ряда крепостных стен, которые существовали к описываемому времени. [3] на этом месте был этрусский город Фельсина, в Болонью он был переименован после римского завоевания в 189 году до н.э., но имя Фельсина всё еще сохранялось в памяти. [4] в 1257 году подеста Bonaccorso da Soresina публично провозгласил создание документа «il Liber Paradisus», в которой объявлялось об освобождении от сервитута 6000 зависимых людей. Они были выкуплены коммуной (на рынке рабов ребёнок стоил 8 серебряных лир (солидов), подросток старше 14 лет — 10 лир, всего было выплачено разным хозяевам 54.014 болонских лир). Причиной такого шага можно считать экономическую необходимость развивающегося города, потерпевшего разгром в 1249 году от гибеллинов Модены и Кремоны при Фоссальта. [5] здесь географические представления Джованни неточны: Эмилиева дорога (Via Emilia) соединяет Пьяченцу и Римини и проходит через многие города, расположенные в итальянском регионе Эмилия-Романья (Пьяченца (Placentia), Фиденца (Fidentia), Парма, Реджо-нель-Эмилия (Regium Llepidi), Модена (Mutina), Болонья (Bononia), Имола (Forum Cornelii), Фаэнца (Faventia), Форли (Forum Livii), Чезена (Caesena), Римини (Ariminum)). [6] дворец строился как новая резиденция для подеста, но в нём пришлось поселить захваченного в плен короля Энцо Сардинского, незаконнорожденного сына императора Фридриха II. Он провёл в нём 23 года до своей смерти в 1272 году. Король умер, название осталось, благодаря семье Бентивольо, которые поднялись за XIV век и утверждали, что ведут своё происхождение от некоего Бентивольо, сына Энцо и крестьянки, зачатого в заключении.