Лагуна (Ученик палача-5)

Радость и облегчение были расчерчены на лице Мигеля Мануэля яркими красками, когда он вышел из покоев декана на внутреннюю галерею двора и поманил пальцем ожидающего его Джованни: — Всё будет подписано в ближайшее время, но… — он запнулся, искусно изобразив замешательство, — надо бы заплатить немного. Если хочешь получить диплом сегодня к вечеру. Двадцать лир. Нотарию. — Но… а… — промямлил Джованни, сраженный такой наглостью, а потом взял себя в руки. В поясном кошеле набралось бы не больше восьми или девяти, если считать и с мелкими монетами. — Я заплачу, но у меня нет сейчас с собой столько денег. — Не беда! — взмахнул рукой Мигель Мануэль. — Дай сейчас, сколько сможешь, а потом сочтёмся, когда я тебе диплом отдам. Ты письма для моего брата приготовил? Нет еще? Ну, там не нужно ничего особо сочинять, очень кратенько — жив-здоров, учусь. Когда принесёшь? — Ну, э… если сейчас домой вернусь, то после полудня будут готовы, — у флорентийца голова пошла кругом: вот так всё просто? Они обменяются бумагами с Мигелем Мануэлем, а завтра можно отправляться в путь? — Скажите, идея с диспутом ваша, синьор Гвиди? — Моя, — в голосе Мигеля Мануэля звучала неприкрытая гордость за изощренный ум и великолепную идею, каким способом можно выманить брата Эухенио из стен монастыря. — Только я так и не узнал, кто же такой — Петр Абанский? Мигель Мануэль заставил флорентийца немного пройтись до каменной лестницы, ведущей вниз: — Лекция о его идеях — дополнительная. И основное в ней, что идеи осуждаются, хотя о них рассказывают подробно. Об Арнальде из Виллановы тут тоже не говорят в открытую, но никто не запрещает изучать и комментировать его трактаты, несмотря на появившиеся слухи, что архиепископ Таррагоны, Химено Мартинес де Луна, всё-таки собрал церковный суд и признал все его сочинения еретическими. Такие лекции мы читаем по четвергам после основных занятий, и не здесь, а в церкви святой Маргариты у старых ворот Кастильоне, и только для приглашенных учеников. — Я могу быть приглашенным? — неожиданно спросил Джованни, раздираемый любопытством. Вопрос очень удивил Мигеля Мануэля: — Я думал, что тебя ничего не интересует. Просто память хорошая, и Господь наш блаженных любит. Хорошо, приходи после вечерни, я буду всех встречать. И не забудь взять с собой лампаду — возвращаться придётся поздно.

***

Джованни вышел из ворот университета, намереваясь дойти до ближайшей харчевни и чем-нибудь перекусить. После перенесённого волнения голод ощущался очень остро, в животе свербило, а рот переполнялся слюной от одного вида свежего хлеба, который студенты приносили с собой и делили на двоих или троих. В суме Джованни сегодня было пусто, Халил уже несколько дней предпочитал отлёживаться по утрам, притворяясь спящим, чем спускаться на кухню и печь свои лепёшки. Рассеянный взгляд флорентийца сначала скользнул по правой стороне улицы, которая вела к башне святого Виталия. Там сидели странствующие монахи прямо на охапке соломы, которую еще не успел затащить в дом хозяин, рядом стояла телега, наполненная навозом, мальчик торговал с лотка прелой вишней, сношались две мелкие собачонки, хозяин скобяной лавки пытался всучить покупателю замок и массивную дверную петлю. Гладкая поверхность отразила солнечный луч и больно резанула по глазам, заставив резко отвернуться. И тогда прямо перед собой Джованни увидел Жерара. Он сразу узнал слугу де Мезьера, хотя прошло достаточно лет со дня их последней встречи. Душа быстрой змейкой юркнула куда-то вниз, а живот прилип к спине. Жерар лишь кивнул, а потом мотнул головой, указывая: мол, идём за мной. Они друг за другом следовали к центру города всего лишь несколько домов. Джованни видел перед собой серый плащ и капюшон, который Жерар накинул себе на голову, чувствовал как бьётся внутри груди сердце от волнения, трясущимися руками то и дело поправлял ремешок сумы на плече, чувствовал тесноту своих одежд, ставших мокрыми от пота. Жерар свернул в узкую боковую улицу и остановился под вывеской харчевни с изображением раскидистого дуба с ярко-зелёной листвой. Слуга де Мезьера зашел внутрь, а Джованни чуть замедлился, переводя дыхание, поскольку расстояние всего лишь в сто шагов показалось попыткой догнать мчащуюся укушенную лошадь. Полутьма внутри сначала застлала глаза, Джованни слепо сделал несколько шагов вперед и очутился рядом со столом, на котором была выставлена миска с похлёбкой и пустая кружка. Хозяин харчевни, низкорослый, одетый в чистый фартук и выбеленный каль, стоял перед флорентийцем, обнимая кувшин с вином: — Приказано немного подождать, — он уставился на закрытую дверь за спиной Джованни. Она внезапно распахнулась. Хозяин будто ждал этого момента — принялся наливать вино в кружку. — Присаживайтесь, господин, похлёбка горячая, только приготовили. Джованни обернулся. На пороге стоял мальчик, торговец вишней: — Пусть Господь вам благоволит, добрый хозяин, не желаете купить немного свежих фруктов? — Иди на рынок, там и предлагай свой товар! — строго прикрикнул хозяин харчевни, и мальчишка спешно исчез, вежливо прикрыв за собой дверь. Джованни только плечами пожал: какие же назойливые в этом городе торговцы! — Господин Людовичи, перенесите тарелку этого господина на мой стол, — раздался голос Жерара откуда-то из глубины харчевни, заставивший Джованни невольно вздрогнуть. — И дайте лампаду, в этом углу совсем темно. На румяном лице хозяина отразилась подобострастная улыбка. Он накрыл стол перед Жераром светлой скатертью, перенес тренчеры, положил хлеб, поставил блюдо с рыбным пирогом, кувшин с вином и исчез в дальних комнатах, предварительно заперев входную дверь на засов. Джованни почувствовал себя как в ловушке, хотя предложенные яства пахли притягательно. Он постарался успокоиться и положил обе ладони на стол, показывая своим видом Жерару, что вовсе его не боится, а очень рад тому, что встретил старого знакомца: — Вот уж не думал, что встречу тебя здесь, — радостным голосом нарушил тишину флорентиец. — Опять секреты? Неужели господин советник решил посетить наши города? Жерар опустил ложку в суп, а затем пару раз отправил себе в рот, разломил хлеб, не сводя внимательного взгляда с лица Джованни — добродушного, открытого и наивного: — Господин де Мезьер просил передать, что не стоит заключать новых договоров, не расплатившись со старыми. Тем более — клясться на святынях. — Этот остолоп, Антуан, всё перепутал! — весело откликнулся Джованни, хлопнул себя по лбу и пожал плечами, всем своим видом показывая, что дело простое, и не стоило ехать в такую даль. — Он должен был отдать письмо брату Доминику в Авиньоне, чтобы тот перестал меня преследовать. Мол, связался я с неверными и теперь уплыву с ними далеко за море. А если вдруг брат Доминик решит поискать меня в Болонье, то да — я и вправду здесь, но ненадолго. Еще нужно было, чтобы он мои вещи беспрепятственно отдал и не решил сохранить до лучших времен, — Джованни хотел добавить «как Готье», но счел это оскорбление лишним. — Кто же знал, что кифаред всё перепутает в своей пустой голове и отправит письмо в Париж? И мне ведь ничего не сказал! — Джованни всплеснул руками, широко улыбаясь и выставляя себя святой невинностью. Жерар кивнул в ответ, но как-то недобро: — Антуан Марсельский становится очень говорливым, если на него надавить, — Жерар с усмешкой посмотрел на руки Джованни, сжавшиеся в кулаки, — прости, оговорился! Если его напоить. — Ты сюда прямо из Марселя приехал? — глухо выдавил из себя флорентиец, лихорадочно пытаясь представить, что именно мог наболтать Антуан, и каковы могут быть последствия. — Что нужно господину де Мезьеру? — Это уже более серьёзный разговор, — Жерар склонил голову набок, будто к чему-то прислушивался. — Зачем тебя мавры везут в Венецию? — Я не знаю, — честно ответил Джованни и в упор посмотрел на Жерара. — Хорошо, — спокойно согласился тот и стал чем-то походить на своего брата Жоффруа, — задам вопрос по-иному: что будет делать в Венеции Джованни Мональдески? — Ничего, — кратко ответил флорентиец и пояснил. — Такого человека не будет в Венеции. — А кто будет? — А почему я должен отвечать? — негромко возмутился Джованни. — Если Мональдески и имеет какое-то отношение к господину королевскому советнику, по старому знакомству, то с его исчезновением всё заканчивается. Понимаешь, Жерар, — флорентиец понизил голос, — я никому и ничего больше не должен. Джованни Мональдески получил сегодня свой диплом магистра, о котором мечтал, но отправится вслед за уходящим днём. В закат. И никто о нём больше — может быть — и не услышит. — Кое-что я понял, ты — блаженный, — ответил Жерар, немного поразмышляв над услышанным, — ты своим простецким разумом решил, что, перейдя в услужение к другому синьору и приняв иное имя, ты получил личную свободу. Но это не так! Подставлять будешь не только зад, но и отсосёшь всем, на кого укажут. Господин де Мезьер о тебе, по крайней мере, заботится, волнуется, а новые хозяева? Откуда ты знаешь, что тобой не попользуются и не выкинут, как дрянную шлюху? С чего решил, что магометанам можно доверять? Да, они будут тебя привечать, подарками осыпать, но ты — никто. Лишь ключ от двери, в которую их не пускают. Ты оборвёшь сейчас все былые связи, а кто пустит тебя обратно на порог, когда ты приползёшь обратно, зализывая раны? Думай, Мональдески, думай! Пока у тебя есть возможность вернуться, и есть к кому. — Неужели к господину королевскому советнику? — нервно хохотнул Джованни. Слова Жерара ему не нравились и порождали страх. В памяти яркими вспышками возникали образы, связанные с аль-Мансуром. Пришлось признать: мавр ни разу не пообещал награды — титула или должности, лишь рисовал будущую жизнь в богатстве и уважении. Вспоминались еще медовые слова восхищения и заверения, что Джованни станет совсем другим. «Но у меня есть Халил, который любит! У меня есть друзья — а это дорогого стоит!» — Неужели больше не к кому? — в тон ему поинтересовался Жерар. — У Гийома де Шарне теперь крестник есть. Жаном кличут. Ты, когда у него гостил, времени зря не терял. И награда мальчонке будет королевская, если отец его умом правильно пораскинет и решит, что ему важнее: под магометан ложиться или верным христианином оставаться. Известие, что у него есть сын, ничем не отозвалось в сердце Джованни. Флорентиец предполагал, что, возможно, в более зрелом возрасте он выберет жену, как это принято в его родном городе, чтобы дальше не гневить Господа, но не сегодня, не сейчас: — Жерар, грехи мои столь велики, что и не отмолить. Но не могу я бросить товарищей… — Друзей? Соглядатаев своих, а не товарищей. Я уже больше седмицы в городе и каждый день слежу: кто тебя провожает, а кто встречает. Вчера мальчонка чернявый весь вечер у стен университета тёрся. Благо в темноте его не разглядеть, зато глаза у него видят, как у кошки. Впереди тебя бежал, пока ты стены по пути ощупывал. — Зачем ты меня обманываешь? Али даже не знает, где я учусь! Я ухожу — оба мавра дома и прихожу — они дома, — возмутился Джованни. — Как мало ты о них знаешь! Тот, что помладше — за себя еще одного мальчика посылает за тобой следить. Ты его недавно видел, но не обратил внимания. Наверно, приплачивает. А тот, что постарше, уже всем городским распутникам глаза намозолил, да так, что они по кабакам бахвалятся: мол какой сладкий сарацин изнутри! — Врёшь! Халил не такой! — воскликнул Джованни и, повинуясь порыву переполнившего его гнева, вскочил с места. — Ну да, — спокойно продолжал Жерар, жестом приказывая сесть обратно, — если бы я его дней пять назад не защитил, то нагнули бы парня в рыбной лавке не по разу, пока эти двое клуш, что с ним ходят, платки примеряли. Он бы тебе жаловаться пошел? Ха! К тебе его приставили именно для того, чтобы ты по сторонам не заглядывался и лишнего не болтал. Вот и доведут тебя эти двое до Венеции. А как же их бросишь? Мальчика и доступную шлюху. Не по-христиански! А там уже другие… — Нет, они со мной остаются! — Джованни запнулся, понимая, что слова Жерара довели его до такого возмущения, что правда об истинном положении дел сейчас прорвёт незримую плотину и потечёт рекой. — Тебе обещали, что они остаются, — назидательно произнёс Жерар, — но всё может быть не так, как ты услышал. Зачем тебе такие никчемные слуги в Венеции? Или ты дожем там собираешься стать? — У меня будет имя, власть и деньги, — насупленно ответил Джованни. Гнев улетучился, уступая место той самой подозрительности, которая давно терзала флорентийца, но не имела возможности быть проявленной. — Просто так или за какие иные таланты? А? — продолжил докапываться до правды Жерар. — Не знаю. Просто будет. Большего мне не говорили. Знаю, что куда-то избрать должны в начале осени, чтобы место не «уплыло» к другим. — В совет? — Не знаю. Там одному человеку сын нужен. А его настоящий сгинул где-то у сарацин. Еще когда был маленьким. Вот и пришлось кого-то выдать за сына. Мне-то какая забота? Если выбирать между рынком в Каире и богатым домом, где тебя держат за синьора, то последнее намного привлекательнее, — разоткровенничался Джованни, сердцем чувствуя, что этот разговор с человеком сведущим уже давно был ему необходим.