Лагуна (Ученик палача-5)

Жерар отложил ложку в сторону и с укором посмотрел на своего собеседника: — Обманом выдать себя за другого? Разве по-христиански? Безутешные родители, наверно, заплатили сарацинам целое состояние, полагая, что выкупают собственного ребёнка из плена. И что потом? Так и проживёшь всю жизнь во лжи? Джованни уткнул лицо в ладони, сгорая от стыда. «Как я мог согласиться?» Начал вспоминать: что именно аль-Мансур говорил о сроке, когда отнимал разум сладкими мудрёными речами? А ведь флорентиец поверил: он особенный, обладающий внутренней силой и знанием. Запятнавший руки кровавой местью, избавился от страха перед людской молвой и карой за нарушение заповедей Господа. Очередной обман? И в Венеции его представят многочисленной родне, и каждого он будет ублажать красивыми рассказами о сарацинском плене днем, а по ночам покорно подставляться под член того венецианца, который затеял всё это фиглярство. И возможно — не одного, лишь бы избежать мучительного наказания. — Как тебя будут звать? — продолжил расспросы Жерар. — Франческо Лоредан, — устало пробормотал Джованни, которого больше заботила открывшаяся правда, что его товарищи не так просты, как кажутся, и что теперь делать, если он к ним настолько привязался? «Нет. Не может быть, что они исчезнут. Куда? Халил говорил о кораблях, что он будет их водить». Он поднял голову. — А зачем мне корабли, Жерар? — Корабли? Тебе что-то о них говорили? — Жерар отхлебнул вина и немного скривился, своим видом показывая, что у себя на родине пробовал и получше. — Вот это уже интересно! — Нет, не говорили, но доступная шлюха, как ты выразился, — кормчий. Халил очень волновался, когда заболел, что не сможет водить корабли, и нужна замена. Магометане должны были позаботиться о новом человеке, который обладает искусством кормчего, — Джованни распрямил спину, воодушевлённый своей догадкой. — Это значит, что у моей новой семьи есть корабли, которыми магометане хотят управлять, — последние слова были произнесены с чувством гордости, хотя и не произвели сильного впечатления на Жерара. — Ладно, не буду тебя дальше выспрашивать, — снисходительно ответил нормандец. — Важно, что этот синьор Лоредан будет исполнять какие-то обязанности в городском совете и будет знать обо всех его решениях. Хороший ход. Рыбка на крючке, уже не дернется и будет исправно служить. И именно за этим меня господин королевский советник послал! — За чем? — удивлённо выдохнул Джованни. — Ты меня слушаешь, но плохо слышишь! — проворчал Жерар. — Или дураком прикидываешься? Будешь рассказывать господину де Мезьеру о своей жизни в Венеции, о новой семье, о своём участии в делах управления республикой, а он тебе будет давать советы или вопросы задавать. Так понятно? Джованни кивнул, что понял, но не потому, что согласился. В этот момент флорентийцу показалось, что он уж слишком со многим соглашается, а потом эти тайные козни доводят до дыбы и унизительного вымаливания прощения за дела, в которые его вовлекли. Еще тяжелее теснило в груди, когда Джованни попытался рассуждать, сколько сил он потратил на чужие волнения и надуманные страхи, и ради них совершал такие вещи, которые было противно вспоминать. Вся история со Стефано закончилась так плачевно! А если бы можно было спасти брата Понция от костра, то эти усилия были бы потрачены не зря. Можно было бы забыть липкие объятия и поцелуи брата Доминика, его жадные взгляды и развратные грёзы. Краткое пребывание во Флоренции тоже можно было провести в веселье и удовольствиях, а не пытаться от усталости собрать смысл в расплывающихся перед глазами строках законов. Последние три седмицы тоже были слишком напряженными: Джованни так и не узнал город, следуя каждодневно одними и теми же улицами, ни разу не посетил службу, даже не творил вечерних молитв, засыпая от усталости. Хорошо, что удавалось уделять время Аверардо, иначе выгнали бы такого худого лекаря, что не беспокоится о своём больном, из дома на улицу. Жерар в молчании доедал пирог с рыбой, наблюдая за грозовыми тучами, что наплывали на чело флорентийца, смотревшего перед собой невидящими глазами и так не притронувшегося к пище. — Значит, господин королевский советник послал тебя не остановить меня, а наоборот — напутствовать? — Джованни очнулся внезапно, будто ото сна, распрямил спину и уставился сурово на Жерара. — И что откры… — Поешь чего-нибудь, выпей вина, — перебил его нормандец и переставил стакан с вином поближе. — Ничто не должно указывать, что ты здесь с кем-то встречался, а не вкусно обедал. Джованни заставил себя съесть несколько ложек остывшего супа, набил рот хлебом и запил вином: — Всё решено? Теперь за моей незавидной судьбой будут следить еще и из Французского королевства, а не только магометане из-за моря? У вас других людей нет — более опытных, обученных, почему — я? — Отвечу тебе так, — Жерар придвинул поближе к Джованни блюдо с остатками пирога, — в этом городе, в Болонье, в городской совет входят уроженцы других городов, и избрать городским главой, народным капитаном или военачальником здесь могут любого — имей лишь деньги и титул, и неважно, из какого города прибыл ты сам или твои предки. В Лагуне все не так: принимают решения лучшие из лучших, с самой чистой родословной, только венецианцы. Чужих там нет. И уроженец города делает всё на благо и в интересах своей земли и народа, который считает своими родственниками, своей семьёй. Ни один венецианец не поступится своей честью и честью семьи, чтобы нанести республике вред или какой-нибудь урон. Торгует, ведет войну, решает политические дела — всё во благо Венеции. Если тебе удастся стать частью… — Быть плешивой овцой в этом белоснежном стаде… — с досадой проворчал Джованни, сердцем понимая, что вновь становится чьей-то разменной монетой. — Нет! Волком в овечьей шкуре. Вот что от тебя хотят еретики, что захватили и осквернили Гроб Господень. Но ты не будешь подло служить иноверцам! Господь пребывает с Французским королевством, и когда-нибудь именно мы вновь соберём поход и отвоюем Иерусалим, — на такой высокой торжественной ноте закончил свою убеждающую речь Жерар и пытливо уставился в глаза Джованни, надеясь обнаружить в них фанатичные проблески пожара в разгоревшейся благочестием душе. — А когда меня заживо в котле варить будут, то король Филипп молитвами своими нашлёт дождь, чтобы загасить огонь на поленьях? — Больше всего Джованни сейчас волновало то, что нет у него защитников в том опасном деле, которое предлагал де Мезьер. Хотя и аль-Мансур тоже был далеко. Но не могли же хитрые мавры оставить Франческо Лоредана одного! В возможности Халила и Али вообще слабо верилось — им самим нужна защита. «Только рвения и хватает, чтобы за мной следить и монеты считать. Ох, забыл — мой прекрасный кормчий еще отлично соблазнять умеет! Bardassa!» — Королевский молебен закажет за спасение души, если постараешься быть нужным, — Жерар спокойно пропустил издёвку мимо ушей, полагая, что дело решенное. — Тебе уже пора возвращаться. Я тебя сам найду, еще задержусь в Болонье. Ты когда отправляешься в путь? — Через два дня. Мне нужно еще лекаря найти для Аверардо вместо себя. Передам Мигелю Мануэлю Гвиди. Кстати, — Джованни сделал многозначительную паузу. — Раз уж тебе удалось вывести на откровенность Антуана, то сделай внушение синьору Гвиди, что Аверардо, сын Аттавиано из Кампеджо, нуждается в большой заботе: чтобы денег не требовал сверх положенного и исполнял обязанности лекаря на совесть. — Аверардо — это тот калека, что с вами в доме живёт? — поинтересовался Жерар. — Давай мы ему своего лекаря из французского королевства пришлём? Как вы с ним познакомились? Только кратко. Быстрая, иногда сбивчивая речь Джованни — сейчас он часто путал слова провансальского языка со своим родным, флорентийским — была в целом понятна Жерару, хотя помогала и латынь, которой нормандца обучали с детства. На обратном пути Джованни зашел в здание университета к секретарю синьора Джиберти. Оказалось, что диплом уже составили: в готовый формуляр вписали имя, а к нотарию секретарь зашел во время полуденного перерыва. И за эти услуги ничего не нужно платить, потому что взаиморасчеты идут открыто через казначея университета. — Когда планируете устроить праздник? — поинтересовался секретарь, передавая документ в трясущиеся от волнения руки нового магистра медицины. — О! — Джованни многозначительно закатил глаза к потолку. — Разве вам не сказали? Синьор Гвиди занят его подготовкой и всё пока держит в секрете. Обещаю, вы узнаете о дне и месте первым! Флорентиец чуть замедлился у дверного проема открытой аудитории, где Мигель Мануэль читал лекцию. Тот его не увидел, но Джованни еще раз проговорил внутри себя — как же, похожие внешне, разительно отличаются по сути оба Мигеля! Свой диплом Джованни отнёс в отделение банка Моцци в Болонье. Своим доверенным лицом назначил Мигеля Фернандеса Нуньеса из Кордобы. Там флорентиец задержался до заката: мелким почерком, стараясь не обращать внимания на боль в сведенных и стёртых до волдырей пальцах, написал подробно обо всём, что произошло с ним за этот год, просил прощения, роняя слёзы на уже написанное, но не находил отзвука в душе, чтобы с чистым сердцем заговорить о любви. Лишь когда была поставлена последняя точка, край очередного листа оказался полностью заполнен буквами, а красное солнце коснулось краем черепичных крыш, заливая город оранжево-золотистым светом, Джованни вновь макнул стило в чернила и размашисто нарисовал розу на оставленном для переплёта поле: вначале бутон, как маленькое сердце, внутренние лепестки, сжимающие его, как ласковые ладони, чашечку цветка, три острых тонких листа по разным сторонам, тонкий изогнутый стебель со штрихами, обозначающими листья. Мальчишка-торговец всё еще нес свою стражу на улице. Джованни постарался сделать вид, что ничего не замечает, но когда тот двинулся за ним вслед, обманул, скрывшись в боковой улочке, и там поймал за ухо: — Тебе сколько платят, чтобы ты за мной следил? — Лиру в день, — мальчик не стал отпираться. — А деньги когда получаешь? — По вечерам. Вас, синьор, до дома доведу, и слуга оплачивает. — Пойдём, получишь своё вознаграждение, — Джованни даже удивился, насколько спокойно стало у него на душе, когда он совершил важное для себя дело: исповедовался бумаге. Казалось, что в упрёках Халилу и Али уже нет никакого смысла — их хозяин за морем, а никакого тяжкого вреда мавры пока не нанесли, кроме как опустошили их общую казну больше чем на двадцать лир. «В нежнейшей заботе о безопасности хозяина», — как они наверняка объяснят эту трату, и от этого ощущения становилось колко внутри, и жалящий холодок брёл по спине — Джованни понимал дружбу и проявление любви к ближнему по-другому. Святой Мартин не раздумывая разрубил свой плащ, чтобы укрыть им страдающего нищего, святые люди отказывали себе, но кормили голодных. Дружба — основанная на справедливости, стремлении к равенству, пусть и людей при этом могло разделять множество незримых границ — предполагала искренность, единомыслие и взаимопомощь. Только тогда она могла быть основана не только на пользе, но и на удовольствии — элементах, что в равной степени можно назвать добродетельными. Конечно, нет иного проявления высшего воплощения дружбы, кроме любви к Господу, но разве можно искренне являть эту любовь, не будучи способным полюбить ближнего? [1] Али встретил их у дверей дома и, увидев вместе, постарался улизнуть прочь. Джованни вынул лиру из своего кошеля и протянул мальчишке-торговцу: — Всё, уходи. Больше твои услуги не понадобятся. Внутри перед дверью никого не было и царил полумрак, в котором где-то прятался Али. Со стороны кухни доносились женские голоса, скрипела цепь на колодце — там рядом Джованни разглядел Халила. Над головой на балконе раздавался мерный стук деревянных костылей о пол — это Аверардо, выполняя наказ, разминал тело перед возвращением Джованни. И именно с ним флорентийцу захотелось встретиться в первую очередь, чтобы успокоить, обнадёжить и дать советы. Аверардо встретил его радостно, поделился своими незатейливыми успехами за прошедший день. Отёки с основной части ног уже сошли, кровоизлияния на голенях совсем побледнели, боль по ночам не мучила, зато натруженные мышцы на руках рвали старые туники. — И где же твой диплом? — Аверардо отставил костыли прочь и облокотился обеими руками на перила. — У поверенного флорентийского банка Моцци. Только я или мой учитель — Мигель Фернандес Нуньес из Кордобы — сможем его забрать. Прости, Аверардо, но я должен уехать… — Сын синьора из Кампеджо повернул голову, и на его лице отразилась мука. Джованни подошел совсем вплотную и приобнял Аверардо за талию. — Ты только не отчаивайся! За тобой присмотрит брат моего учителя — Мигель Мануэль Гвиди. Только он очень жадный, не смей давать ему больше, чем платил мне, а осенью, — Джованни приблизил губы к уху Аверардо, — мне обещали прислать хорошего лекаря для тебя. Если человек появится такой, то скажет, что он от меня или Жерара. Запомнил? — Я уже к вам привык, — с грустью прошептал Аверардо и заплакал, — почти сроднился. И к тебе, и к Халилу, и к мальчику. Как же мне дождаться осени? Что со мной будет? Я знал, что расставание неизбежно, но так внезапно! — Он отпустил перила, развернулся и обнял Джованни за шею. — С каждым днем твоё здоровье будет только улучшаться, а когда мы встретимся вновь — в твоих руках не будет костылей. Я расскажу тебе одну историю… — Аверардо хотя и был лёгким, но держать его вес было тяжело. Джованни отвёл своего больного в спальню, усадил на кровать, и пока разминал его ступни и икры, поведал о том, как излечился сам: умолчал о причинах, но откровенно описал свои страдания, как умер и воскрес, как тяжело давались первые шаги, радость от возвращения голоса, как потом долго не мог согнуть ногу в колене и перестать хромать. Флорентиец прошел весь этот путь, казавшийся столь трудным в начале, но принёсший облегчение и выздоровление в конце. — У меня сегодня большой праздник, Аверардо. Господь помог исполниться моей мечте. Пойдём выпьем в городе! Плевать на костыли! Примечание от автора: про Венецию все реально так и было. Подробно исторические экскурсы буду давать позднее. [1] философия дружбы основана на этике Аристотеля («Никомахова этика»), еще о дружбе высказывался Цицерон (Среди положительных черт — честность, доблесть, верность, благородство, среди отрицательных — жадность, развращённость, наглость). В Средние века эти понятия побрали в себя религиозность (Бог — твой лучший друг) и создали идеал рыцаря, окруженного своими товарищами (см. пример «Песнь о Роланде», Роланд и Оливер). У людей более простых было другое отношение. В городской среде: почему Ромео называет Меркуцио — другом? Это товарищ по играм Ромео — тот, с кем он общается постоянно. У замужних женщин в городской среде тоже была подруга или подруги, с которыми они встречались и делали какое-то общее дело: занимались благотворительностью, ходили в церкви, вышивали. При этом могла быть «доверенная подруга» или «доверенная служанка», которой позволялось большее — с ней делились тайнами о любовниках, понравившихся юношах, пророческих снах. У странствующих монахов, проповедников и прочих пилигримов тоже были товарищи (socius у мужчин или socia у женщин). Они вместе спали, ели, путешествовали, проповедовали, разделяли все тяготы и беды. Чем не дружба?