Лагуна (Ученик палача-5)

Желто-оранжевые пламенеющие закаты в этой земле подобны расплавленному куску золота в тигле, который выливают на сине-серую кромку горной гряды, чтобы позолотить, а затем остудить в обильной росе, что выпадает в низинах влажным, пахнущим раскаленными камнями и скошенным сеном туманом. В такое время наиболее трепетно ощущается собственная немощь перед высшими силами, которые могут и не даровать тебе возможность в следующий раз увидеть розовую полоску в светлеющем сумраке на востоке. Незнакомые горы, долины, реки, стада овец, деревни, наконец, язык, который воспринимается с трудом. Кто-то дружен и приветлив, кто-то слишком набожен и подозрителен, а иной — попросту стремится извлечь выгоду. И проще найти монастырь для ночлега, где понимают латынь, чем на простой вопрос — «есть ли свободная комната?» получить в ответ от улыбчивого хозяина речь, которую сложно понять целиком, выхватывая лишь отдельные слова. Одиночество — это слово, поселившееся в сердце, тоже удаётся прочувствовать слишком полно: горло твоё не издает ни звука за весь день, а губы и язык предназначены лишь для пищи и молитвы. Стоит прикрыть утомленные веки, и перед тобой светлым по тёмному, серым по белому скользит движение, смазанное и расплывчатое, но без труда угадываемое. Будто сумерки ночи опускаются на крышу дома, где ты находишься, и отблески утраченного дня, цепляясь за чёрный цвет ночи, рисуют теплым паром посреди ледяного безмолвия изгибы рук, вены, пульсирующие под кожей, размеренно поднимающиеся и опадающие мышцы живота, груди, сочленения ключиц, глоток, что устремляется вниз по выпирающему холму кадыка на шее. Прикоснуться, провести кончиками пальцев, оставляя невидимый след, ощутить солоноватую испарину на языке — разум теряется в ощущениях, которые разливаются по телу, замирает вместе со вздохом, прячется в частых сердечных судорогах, горит, охваченный огнем предвкушения близости. «Сколько раз? Сколько раз эти терзания заставляют обессиленно замереть на месте или, наоборот, будто голодного и безумного зверя, гонят вперед? Только не оттолкни, не отпрянь, разреши насладиться тобой, вспомни — как едины были наши души, когда тела сплетались так крепко, что не разделил бы их даже острый меч! Дожди и ветра могли стереть твои следы, но память людская хранит их дольше. Больно. Будто втыкают в тело тонкие иглы, а иногда и забивают острые гвозди. Больно слышать, когда говорят о тебе — хвалебно или мимоходом, но о тебе! Каждая рана — стигмат, и если бы их не исцеляла молитва, то весь израненный и окровавленный я бы предстал перед твоими глазами. И часть из них я причинил себе намеренно — выспрашивая о тебе многих на своём пути. Вот так я наслаждался болью! И чем дальше я шел навстречу к тебе, тем слаще была эта пытка. Говорят, что тоска по любимому человеку — червь-паразит, что точит изнутри, усыпляет, стирает краски, укладывает в постель, сосёт кровь, но со мной всё не так: я еще полон сил, потому что лекарство моё — это ты, и чем ближе я становлюсь к тебе, тем безумнее жажду исцеления. Единственный раз сердце моё охватило сомнение, стоит ли мне гнаться за тобой: когда мне показали комнату, которую ты делил со своим слугой — там была лишь одна кровать, и брат твой Райнерий, не скрывая, как остальные твои родные, ответил мне «да», описав облик твоего спутника — черноволосого и смуглолицего сарацина. Однако под утро пришло мне откровение свыше в столпе светящемся, облике ангельском и взмахе белых крыльев, когда я провел бессонную ночь в этой башне, терзая себя ревностью, что ключи от твоих дверей всё еще у меня, и никакому иному смертному, тем более — язычнику, ты не предложишь своей души в обмен на удовольствие, распаляющее и остужающее огонь в чреслах. Я взревновал тебя лишь к одному человеку, испугавшись, что тот сможет тебя увлечь, но ни мавр из Александрии, ни «гулям» [1], никто иной — не будет любить превыше спасения собственной души. Веревки на дыбе в комнате дознаний Агда связали нас крепче иных уз». Глаза уже видят вдалеке те башни, что увидели глаза возлюбленного, те камни, на которые ступала нога возлюбленного — пятна золотистого света ведут под своды ворот и аркад, указывая путь. А сердце бьётся часто, разум смущает ожидание, а глаза всматриваются в проходящих мимо людей. Где искать тебя, моё сокровище?

***

Стук в запертую дверь привлёк соседей. Один из них, держащий в руках ведро с побелкой, пристроился рядом и откровенно разглядывал усталого, покрытого дорожной пылью путника, но советов не давал, лишь несколько раз запрокидывал голову и проверял, открыты ли ставни. Наконец засов отодвинули в сторону, дверь открылась, и на пороге появился заспанный хозяин в длинном иноземном халате, спешно накинутом на плечи. — Где Джованни? — В университете… — растерянно ответил Мигель Мануэль, но вышло как-то неубедительно. Проморгался и понял, что перед ним стоит его отражение — брат, которого он не видел уже много лет. «Неужели и я так постарел?» — Я там был. — Что же ты в дверях стоишь? Проходи! — он спешно захлопнул дверь, пропустив гостя вперёд. — А еще и с Якубом Пикани встречался, — не повышая голоса, спокойно обронил Михаэлис, поднявшись по лестнице. Он внимательно оглядел приёмную комнату, окна, крышу, лестницу, замершего на ней брата, пойманного на лжи, разочарованно скривил губы и этим окончательно поверг Мигеля Мануэля в уныние. Тому показалось, что крыша дома рухнула и придавила его сверху так, что перестало хватать воздуха. — Что же ты… брат, за моей спиной творишь? Какое тебе дело до моих грехов, если сам грешен? Мигель Мануэль схватился за грудь и постарался отдышаться. Никаких оправданий на ум не приходило. Где сейчас искать Джованни — он не знал, да и просьбу — справляться о здоровье Аверардо каждодневно — подзабыл. «Может быть, он и не уехал? Всего-то дня два прошло… или три?» Мигель Мануэль бросил считать, уже одно появление брата показалось страшным бедствием. Разгневанного брата. Покрасневшего, с жалящим огнем во взгляде. Мигеля Мануэля от жесткой отповеди спасло присутствие жены. Синьора Гвиди поднялась с кухни, чтобы посмотреть, что за гость пришел к её мужу, и тихо ахнула от испуга, прикрыв рот рукой, потому что в комнате стояли два человека, похожих на её мужа, но в разных одеждах. — Не бойся, дорогая, — Мигель Мануэль подскочил к ней и схватил за плечи, вглядываясь с беспокойством и нежностью. Братья любить умели совершенно искренне, и лишь в этот момент старший понял, что для младшего «его Джованни» может быть так же дорог, как «mia cara». «Мужчины не дают плодов», — одёрнул себя Мигель Мануэль, с удовлетворением погладив выпирающий живот синьоры Гвиди. — Это мой брат. Я же про него рассказывал! — О! — Изумленно воскликнула синьора Гвиди, поправляя на темноволосой голове белоснежный чепец. — Где вам накрыть на стол? — Я не думаю, что сейчас мы сядем обедать… — Мигель Мануэль повернулся к своему гостю, — позднее, когда вернёмся. А сейчас у нас есть неотложное дело, так, Микеле? Я отведу тебя в один дом, где должен быть тот человек, которого ты разыскиваешь. Он спешно бросился в другую комнату, служившую кабинетом, на ходу скидывая с плеч халат, чтобы переодеться. Михаэлис, оставшись один на один с синьорой Гвиди, скомканно улыбнулся, кивнул и еще раз поздоровался. Наречие, на котором говорили в этом городе, было более понятным. Или он уже стал привыкать? Однако чувство неловкости повисло в воздухе. Михаэлис не знал, где разыскивать улицу, на которой живёт Мигель Мануэль, но горожане точно указали путь к зданию университета, где обучали лекарскому искусству. Там было тихо и проходили лекции. Михаэлис пытался найти брата или Джованни, заглядывая в каждую дверь, но затем поднялся на верхнюю галерею и встретился с секретарём декана. Тот сначала не поверил своим глазам и ушам, пока не увидел документ, выданный Парижским университетом, и после этого достаточно откровенно рассказал всё: и об оплате синьором Мональдески своего обучения, успешно сданных экзаменах и об опеке синьора Гвиди. И поскольку последний не пожелал потратиться на кувшин мальвазии для секретаря в счет успешно полученной Джованни степени мастера медицины, то был мстительно раскрыт со всеми потрохами, включая сплетни, что шли о нём в университете, и точное расположение дома. — А сам синьор Мональдески — что он думает по этому поводу? — еле сдерживая волнение в голосе, спросил Михаэлис. — Я его не видел с прошлой недели, как он свой диплом получил. Лучше справьтесь у своего брата, синьор Нуньес.

***

Мигель Мануэль шел порывисто, часто останавливаясь и ожидая, пока Михаэлис, уставший с дороги и тащивший на спине тяжелый груз со своими вещами, его догонит. Торговые лавки закрылись, о чём всех известил колокол, но мастерские обычно работали до заката. Горожан на улицах стало меньше, но у студентов закончились занятия, и теперь будущие магистры, писцы, нотарии и законники бродили малыми группами в поисках увеселений. Нужный дом он нашел быстро, а дверь оказалась незапертой, поэтому братья постучали, соблюдая приличия, а затем спокойно зашли внутрь, где их встретила служанка. — Синьор Аверардо сейчас спустится, обождите внизу, — попросила она, пересекла небольшой двор и притащила откуда-то из глубины сада кресло с подушками, которое установила посередине, лицом к гостям. Послушался стук дерева о деревянные ступени лестницы, и к ним с верхнего этажа спустился юноша, опираясь на костыли. Он двигался медленно, осторожно переставляя прямые ноги с примотанными к ним дощечками. «На ступни опирается, — отметил про себя Михаэлис, — разгибает и сгибает. Хорошо. Но где Джованни? Может быть, куда-то вышел?» — …А это учитель Джованни — Мигель Фернандес Нуньес, — бодро принялся представлять себя и брата Мигель Мануэль. Лицо Аверардо полыхнуло от волнения, от испытываемой радости он не знал, что сказать в ответ, наконец, нашелся: — Так скоро! Джованни говорил о вас. Оставил послание. Я всё расскажу, — он замолк, переводя дух. «Говорил?» — Михаэлис покачнулся. — «Неужели я опоздал?» — Давайте присядем, мне тяжело пока даются долгие прогулки, — смеясь продолжил Аверардо и поковылял к выставленному служанкой креслу, на которое довольно ловко опустился, сначала завалившись на бок, а затем распрямившись: — Сказал еще, что лекаря пришлют мне из французского королевства к осени. Придёт человек либо от него, либо от Жерара. Но я даже не ожидал, что так скоро. Тем более — вы! Его учитель! Слова Аверардо вливались в душу, будто в глубокий и бездонный колодец, и их смысл был непостижим. «О Господи, пусть он уже скажет, где искать Джованни!» Михаэлис тряхнул головой, пытаясь сосредоточиться, пробормотал в сердцах: — Так и сказал — Жерар? Не помню близкого нам человека с таким именем. — Синьор, у вас какое-то ко мне дело? — Аверардо внезапно подался вперёд и посмотрел куда-то вдаль, мимо плеча Михаэлиса, туда, где густая тёмная тень под аркадой перемежалась с яркой белизной украшенных резными пилястрами верхушек колонн. Братья удивлённо взглянули друг на друга и обернулись навстречу вошедшему без приглашения в дом. — Я — Жерар, — нормандец вышел на свет из-под скрывавшей его тени балкона и уверенно приблизился, оказавшись между братьями, перед лицом Аверардо. — Синьор Гвиди, господин Нуньес, моё почтение! — поприветствовал он вежливо кивком головы, не снимая шляпы. Аверардо открыто улыбнулся, ничего не подозревая, какие тайные страсти растревожило появление этого нового человека: — Значит, Джованни меня не обманывал, когда говорил, что человек из французского королевства приведет искусного лекаря для меня. Как же быстро! Джованни — мой ангел. Вы же не знаете: он спас меня из горящего дома, потом вёз на лошади почти день. Лечил мои раны, обещал, что ходить буду не хуже, чем прежде, — он взял костыли в руки и сделал попытку встать с кресла, рассеянно оглянулся. — Мария, где же ты? Предложи синьорам что-нибудь выпить. Служанки только ждали приказа своего господина, подглядывая за гостями через окно в кухне. Они вынесли плетёные кресла и глиняные стаканы для вина. Аверардо подробно описывал симптомы своей болезни, его слушали с вниманием, кивали, но каждый из гостей лишь проявлял уважение, будучи занятым своими мыслями. На словах Жерар расхваливал Михаэлиса будто старого знакомца, которого принимают в своих парижских домах особы, приближенные к королю Филиппу Французскому. В голове же имел желание удержать так неожиданно объявившегося Нуньеса в Болонье любой ценой. Жерар уже собирался отправиться в обратный путь, как — «О, Господне провидение!» — взгляд выцепил смутно знакомую фигуру среди толпы, за которой нормандец увязался. Важной новостью для Готье де Мезьера стало больше, когда Жерар увидел обоих братьев вместе, сравнил облики и понял, что у Нуньеса в этом городе проживает очень близкий родственник. Навязанный уход за больным юношей был Мигелю Мануэлю в тягость: университет и постоянные клиенты отнимали достаточно сил, и синьор Гвиди строил планы, кого бы позвать из своих учеников, но внезапно появившийся разгневанный брат пришелся очень кстати. Его можно было удержать от дальнейших поисков Мональдески, которые не сулили ничего хорошего, и поселить в довольстве рядом, увлечь делом, в котором ему не было равных. Поэтому Мигель Мануэль сосредоточенно выслушивал откровения Аверардо и тоже вставлял хвалебные реплики о Михаэлисе, если речь заходила о достоинствах Джованни. Неспешный разговор, приправленный вином и горячим пирогом, казался темными водами реки, в которую Михаэлиса опустили с головой, не давая вздохнуть. Он рассматривал молодого парня, которому многое пришлось пережить, ловил на себе заинтересованные взгляды служанок, оглядывался по сторонам в поисках других обитателей этого большого дома, следил за руками помощника господина де Мезьера, которые комкали и расправляли край плаща, хмурился, если Мигель Мануэль проявлял лишнюю болтливость. Уставшее сознание засыпало, веки опускались, и приходилось трясти головой, чтобы как-то себя взбодрить, но лишь одно, нечто важное и ценное, удавалось удержать: «Джованни оставил МНЕ послание».

***

[1] юноша, раб, слуга.