Лагуна (Ученик палача-5)

Общее состояние верхнего этажа оказалось намного лучше, чем нижних. Там никто не жил с тех пор, как дом был построен, даже краски на стенах не потускнели, а крепкая крыша и закрытые ставни на окнах надежно спасали от дождя. Если не считать пыли, покрывавшей пол толстым слоем, то комнаты были пусты. Три двери выходили в пространство прямоугольного коридора, на котором заканчивалась лестница. Там гребцы поставили сундуки и удалились, позволяя Джованни и его товарищам самостоятельно исследовать пустынное пространство и проверять качество эха, отражавшегося от толстых балок перекрытий над их головой. Центральная комната была отгорожена стеной от ряда окон на фасаде здания таким образом, что ее отделял от них узкий встроенный балкон. Такие меры предназначались для сохранения тепла зимой и прохлады во время летней жары. Балкон проходил вдоль всего фасада. Боковые же комнаты — по одной с каждой стороны, — имея на него выход, освещались скудно — парой узких окон с торцов здания. Две комнаты, смежные с ними, в задней части здания, выходили окнами на внутренний двор. Джованни распахнул ставни на ближайшем окне балкона и извне на него сразу же дохнуло волной жара. Полуденное солнце уже сильно припекало. Мириады искр были рассыпаны по ярко-синей глади воды. Флорентиец притянул к себе за шею Халила, желая разделить с ним собственный восторг: — Смотри, мой друг: какую красоту творит своей волей Господь, чтобы сердце наше радовалось и наполнялось благоговением! Там лодки и даже большой корабль, — он указал пальцем на горизонт. — Даже лучше, что мы оказались здесь, а не остановились в том доме в центре города! Здесь и правда воздух был свежее, а порывы ветра крепче — сразу растрепали кудри, не убранные под шапки, и обласкали невидимыми ладонями лицо. Халил склонил голову на плечо Джованни и, будто слившись, скользил взглядом за кончиком его пальца, обрисовывающего изгибы крыши аббатства, куполообразную верхушку церкви, кроны персиковых деревьев и свечки тополей, за которыми зеленые краски сочной травы перемежались со светло-желтыми сухих стеблей камыша и уходили в морские волны — спокойные, ровные, лениво перемещающие узконосые лодки со стоящими в них людьми с длинными шестами в руках. Позади раздался скрип двери, объятия пришлось с сожалением разжать и обернуться. На балкон вошла женщина вместе с девочкой не старше Али, полотняный каль на бритой голове которого отсвечивал в темноте комнаты за незнакомками. — Меня зовут Агнес. А это моя дочь — Тулия. Микеле — мой муж. Он вам поможет устроиться, синьор. — Скажите, донна, — Джованни обвёл удивленным взглядом потолочные своды и пожал плечами, — почему здесь так… — Пусто, вы хотите сказать? — подсказала ему Агнес. — Синьор Пьетро не встает с постели, а нам с мужем и детьми немного нужно. Этот дом сдавался внаем, и синьор Пьетро выбрал его, потому что это уединенное место. И окружено церквями. Ему нравится слушать колокольный звон. Так он отмечает начало и окончание каждого прожитого дня. Он очень ждал, синьор Франческо, вашего возвращения! — женщина смолкла и тяжело вздохнула с грустью. — Вам, наверно, не терпится увидеть своего отца? Так сказал синьор Реньеро. Синьор Палатини, лекарь, уже здесь. За нотарием послали. Мы с Микеле будем свидетелями. — Вы знали… — начал было Джованни, и язык его прилип к гортани, — меня… в детстве? — Нет, синьор, — вновь тяжелый и грустный вздох, — наша семья появилась в услужении синьора Пьетро позднее, когда он уже женился во второй раз, и синьора Бартоломеа, да пребудет её душа с ангелами, была тяжела третьим ребёнком. Вас сможет опознать лишь синьор Пьетро и ваша матушка, глядящая с Небес. «А если потребует на кресте поклясться?» — внезапная пугающая мысль заставила сердце Джованни сжаться от страха и пропустить удар. «Если я этого не сделаю, то нас всех убьют! Нет, — успокоил он себя, — синьор Реньеро не допустит таких клятв». — Как жаль! — Джованни ничего не оставалось делать, как тоже напустить на себя грустный вид. — Я надеялся увидеть матушку живой. Хотя даже её не помню. Только во снах — вижу женщину в короне на голове, красивых одеждах и с тремя побегами роз в руках. Агнес, — ласковое обращение флорентийца заставило женщину поднять подбородок. Было заметно, что незнакомый синьор красивой наружности с вежливыми манерами обращения и невинным испугом глазах понравился ей с первого же взгляда. Эту силу — притягивать к себе любовь — Джованни признавал своим главным оружием. — Скажите мне честно: мой отец и вправду умирает? Неужели нет никакой надежды, лечебного средства или чуда? — Умирает он уже больше года! — тихо, недовольно фыркнула Тулия, заметив, как мать теряет разум от охватившей её услады, и в раздражении бросилась в темноту комнаты, намереваясь сбежать, но у дверей её уже ждал Али со своей свиристелкой и тремя гладкими разноцветными шариками в ладони, которые он ловко перекатывал пальцами. Джованни не усомнился, что к вечеру смышленый мальчик принесет ему историю истинного буйства страстей в этом доме. — Не обращайте на нее внимания, синьор Франческо, — щеки Агнес вспыхнули от стыда. — Мы молимся за здоровье синьора Пьетро, ведь случись страшное, и мы окажемся на улице! А это неразумное дитя ничего не понимает. Даже по дому отказывается мне помогать, — она растерянно оглянулась. — Так что с моим отцом? — продолжил расспросы Джованни, приблизившись к Агнес на столь короткое расстояние, что едва не попрало принятые приличия, и слегка вытянул шею вперед. — Мучается, синьор Франческо. Такие раны — то затягиваются, то опять загнивают. И на облик его смотреть страшно! — Агнес понизила голос до шепота: — И не позволяет он никому к себе приближаться, кроме Микеле. Сразу гонит. Стыдно ему, видно, за то, что вас не успел сохранить, или еще за какие-то грехи — не дает ему Господь успокоения. Ни на этом свете удержать, ни туда, — она сделала быстрое движение глазами вверх, — не хочет к себе забрать. Вот так! — Синьор Франческо, вас зовут сойти вниз, — раздался громкий крик Тулии со стороны лестницы и нарушил установившуюся тишину. — Пойдемте, донна Агнес, — Джованни резко выпрямился и отпрянул. — Халил, ты тоже! Это мой слуга, донна, — он показал рукой на восточного раба. — Сопровождал меня на протяжении всего пути сюда. Он такой же раб, каким был и я. — Халил широко улыбнулся и низко поклонился, прижимая скрещенные ладони к груди. — А ты что тут делаешь? — возмущенно воскликнул синьор Реньеро, накинувшись на Халила, когда они спустились. — Вещи донес, оплату получил. Брысь из господского дома! — Этот человек со мной, дядюшка, — спокойно встал перед ним Джованни, прикрывая собой Халила. Он быстро сообразил, что страдающий утренним похмельем синьор Реньеро даже не заметил, что людей на его лодке больше, чем было, когда она приплыла в Падую, и принял восточного раба за носильщика, который нашелся в том районе, где они сошли на берег. — Вам же сказали — со мной мои вещи. Это — вещь. — А, — издал глухой горловой звук синьор Реньеро, пытаясь переварить сказанное. В это время Микеле изнутри открыл створки тяжелых дверей перед Джованни и пригласил войти всех, кто хочет присутствовать при освидетельствовании подлинности личности человека, называющего себя Франческо Лореданом. Комната, в которой жил последний год Пьетро Лоредан, была небольшой, как показалось вначале, потому что часть её, где была широкая кровать с четырехугольным балдахином, скрывали занавеси. Они были закреплены по всей длине веревки, натянутой от одной стены до другой. Яркий солнечный свет, лившийся из окон напротив входа в комнату, не проникал через эту преграду. Слева был камин, а выход на балкон перегораживал стол, за которым сидел нотарий лицом к вошедшим. Посередине комнаты в слепящем свете стоял пожилой седой мужчина в темной одежде. Как его потом представили — синьор лекарь Иероним Палатини. Он поманил пальцем Джованни и поставил перед собой лицом к занавесям. Остальные приглашенные остались стоять у дверей: синьор Реньеро, Халил и Агнес. Микеле нешироко раздвинул занавески и отошел. В этот миг Джованни осознал, что видит перед собой только непроглядную тьму, из глубины которой незримый и таинственный Пьетро Лоредан теперь жадно исследует взглядом облик своего обретенного сына. — Как ваше имя, синьор? — раздался гулкий голос нотария. — Франческо Лоредан, — ответил Джованни, чувствуя, как темнота затягивает его внутрь себя, и только столп света, в котором он стоит, является спасительной нитью, удерживающей разум на грани сознания. — Сколько вам лет? — Не знаю точно — двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь… — Вы помните свое детство? Отца и мать? — Я не помню, — ответил Джованни и опустил взгляд, отрешенно покачав головой, и добавил еще тише: — совсем не помню. — Да как же так? — неожиданно возмутился синьор Реньеро, нарушив своим громким голосом установившуюся тишину. — Перед тобой твой отец! Ты должен плясать от радости, что оказался дома. Склониться перед ним, обнять и расцеловать в обе щеки! Нотарий осторожно призвал соблюдать спокойствие и не нарушать установленные правила своими советами. Итак — дело не совсем обычное. Джованни вскинул голову, слушая дядюшку, а потом, обращаясь больше не к нему, а к той темноте, что скрывала Пьетро, произнес: — Если бы я так сделал, синьор Реньеро, я бы солгал перед лицом своего отца и перед Господом. Я и правда ничего не помню. Годы, проведенные в неволе, стирают память. Легче забыть, чтобы выжить, чем вспоминать и умереть без надежд. Рабство дает жизнь не такую сладкую, как свобода, поэтому учишься ценить каждый прожитый день. День, проведенный с надеждой в сердце. От рассвета до заката. Джованни смолк, продолжая смотреть перед собой и гадая — понял ли его слова Пьетро Лоредан, прочувствовал ли каждой частицей собственной души? Микеле зашел за занавеси и до слуха флорентийца донесся неразличимый шепот. Пьетро принял какое-то решение и отдал указания. — Синьор Палатини может приступать к осмотру. Синьор Франческо, снимите верхнее платье и обнажитесь до пояса, — передал слова своего хозяина Микеле. Джованни сдёрнул с головы берет, и волосы рассыпались по его плечам. Затем он передал верхнюю тунику и камизу Микеле, оставшись в брэ и шоссах. Лекарь долго и придирчиво изучал следы от тавро на его теле, заставил повернуться к себе и осмотрел плечи, грудь и живот. — Синьор Франческо здоров, — громко вынес свое заключение лекарь, — физически развит и силён. У него нет уродств. Есть застарелые отметины от плетей и свежие шрамы на месте срезанных меток хозяев. Приспустите брэ, — синьор Палатини осмотрел член и не стесняясь ощупал яички, проверяя, всё ли на месте. — Он не обрезан и не оскоплён, как часто поступают с христианскими рабами неверные, а значит — сохранил нашу веру и может продолжить род. В голове Джованни мелькнуло подозрение, пока он натягивал обратно на себя одежду, а Микеле ушел шептаться с хозяином, что, возможно, Пьетро не слишком верит в чудесное возвращение домой блудного сына, а только делает вид. И весь этот осмотр нужен был лишь для того, чтобы выяснить, достаточно ли силен представленный племенной жеребец, чтобы покрыть благородную венецианскую кобылку. Наверно, эти мысли отразились у Джованни на лице и не остались незамеченными. — Синьор Пьетро спрашивает, не слишком ли унизительным показался осмотр лекарем в присутствии стольких свидетелей? Джованни повернулся в сторону зияющей темноты и с некоторой бравадой ответил: — На рабском рынке мне бы еще осмотрели зубы и анус, а потом бы пересчитали следы от плетей, решая, насколько непокорен раб, выставленный на продажу. — Чтобы дать согласие свести клеймо, нужны решимость и мужество, — вновь заговорил Микеле, а затем, повернувшись к нотарию, торжественно произнес: — Синьор Пьетро Лоредан признает в этом человеке своего сына Франческо и наделяет всеми правами.