Перепутье

Все свои девять лет учебы я провела в литературном классе, имея в расписании лишь пару предметов математического цикла. Среди моих одноклассников было больше девочек, чем мальчиков, и это поддерживало стереотип, что парни всегда предпочитают точные науки. Я чувствовала себя уютно, так как в нашем классе не было никакой травли, лишь легкие перепалки и не более. Никто не кучковался в группы, каждый был сам по себе. От этого я с каждым годом удивлялась всё сильнее. В классе 20 человек, а никто друг с другом на переменах не переговаривается, никто ни с кем дружбу не ведет. Однако кое что нас объединяло. Весь мой класс, да и я сама, были далеко не из самых богатых семей, потому между нами никогда не возникало финансовых предрассудков; не было и несчастных изгоев, коротающих время где-то в самых дальних уголках школьных коридоров, не было зависти, потому что завидовать друг другу нечем. Тишина, скука и какая-никакая, но идиллия. Я приходила в школу, садилась за последнюю парту первого ряда (потому что за последними партами всегда солнечно) и почти ни с кем не говорила, а лишь выполняла добросовестно свою работу; пусть с помарками и ошибками, зато всегда с любовью к литературе и русскому языку и с ненавистью к математике. Возможно, я даже счастливо и слишком по-глупому улыбалась, когда писала сочинение по поводу моего мнения о стихотворении Тютчева «Есть в осени первоначальной» или когда делала проект по творчеству Тургенева. Замечательный мужик, кстати, один из немногих адекватных личностей того времени. Не знаю, как выразить эти чувства, но я ощущала себя на своем месте. Я уже знала, чем занять свою оставшуюся, возможно очень долгую жизнь. Главное занять бюджетное место на факультете филологии стараться как можно усерднее. Но по всем законам подлости мою тихую школьную жизнь омрачала огромная чернильная клякса, и звали эту кляксу Алёнка Зуброва. Каждое утро, ровно в 7:45, эта прилизанная блондинка с омерзительным болотным оттенком глаз, со своей неизменной ухмылкой приближалась ко мне и начинала такой привычный для меня диалог: — Что, Лера, всё ещё безуспешно бегаешь за парнем? — облокотившись рукой о парту, чуть склонив голову, спрашивала по обыкновению Алёна, наматывая второй рукой локон своих белокурых волос. В этот момент до жути хотелось выдернуть эту назойливую прядь из её головы — лишь бы только она замолчала! О, как же эта фраза раздражала меня раньше, буквально до состояния бешеной ярости, но так продолжалось ровно до того момента, когда я научилась парировать ей. — А как поживаешь ты и твоя прямая извилина? — спрашиваю я с такой же ухмылкой и вижу на секунду возникшее дружелюбие в её взгляде. Очень странная особа. — Это уже становится нашей миленькой традицией, не находишь? — К чёрту! Избавь меня от такой традиции, а то быть с тобой оригинальной слишком утомительно. — Не могу. Уж слишком ты мне «нравишься», — на последнем слове она пару раз загибает пальцы, изображая условные кавычки — мол, такая вот ирония — и прежде чем гордо уйти, без ухмылки и всякого дружелюбия бросает: — Нашла за кем бегать, дура набитая! И к этой фразе я тоже привыкла, потому лишь спокойно смотрела на неё, уже без капли злобы. — Надеюсь, Зуброва, ты утонешь в своих складках на пузе и никакой спасательный круг тебе не поможет, — едко отвечаю я и гадко улыбаюсь. Алёна фыркнула и ушла к своей парте, на которой разбросаны всякие модные журналы и каталоги. Зуброва будто бы специально пыталась строить из себя какую-то стереотипную девицу из дешевых американских сериалов. Ярко-красная помада, стрелки размера настоящих стрел, мини-юбки, открытое декольте… И ладно бы только внешность такая была, но характер был стервозным, грубым и самодовольным, под стать тем самым героиням из сериала. Уже повзрослев я стала понимать, что с ее клишированным образом что-то не так. Но задумываться мне об этом не особо хотелось. Алена спокойно продолжала краситься, напевая себе под нос раздражающую песню «Лабутены». Эта девчонка спихивает все свои вещи на место своей соседки, игнорируя её вялые возмущения, и в этот момент постоянно поглядывает на меня, самодовольно улыбаясь. И вот этим она хочет меня позлить? Но какое мне дело до личного пространства ее соседки. Мне всегда было интересно, как именно она узнала о моих чувствах. Мы с ней мало пересекались вне школы, даже не глядели друг на друга, если не собачились, её проницательность сразу определила на кого я смотрю, как побитый и несчастный щенок. Это восхищало и пугало. Тем не менее Алёна никому не рассказала. Я ожидала того, что о моей влюбленности в одного человека узнает и мой класс, и класс объекта моей любви, но который год прошел, а никто так ничего и не узнал. Я бы восхитилась Алёной и была бы ей благодарна, если бы только не ее каждодневное напоминание о том, что мои чувства были, есть и будут невзаимными… На самом деле я ее даже в самых крупных перепалках не ненавидела. Уже потом я была благодарна ей, что своими высказываниями она давала мне возможность не окунаться в этот бездонный омут с головой. Тем же днем, чтобы хоть как-то отвлечься от её слов, я прогуливалась по коридорам школы, пытаясь пересказать в своей голове произведение «Куст сирени», так как нужно было в анализе полноценно раскрыть сюжет. В коридорах всегда было шумно, дети носились туда-сюда, учителя проталкивались между ними, а старшеклассники так и пытались задеть кого по-младше плечом. Среди этой какофонии звуков я абстрагировалась и была в своих мыслях, представляя, что уже дома, со своей Яной, немного уставшей с работы, и среди строгих, но таких любящих родителей. В холле я столкнулась с тем, кому, собственно, и были предназначены мои чувства. С тем, кто смотрел на меня приветливо, но как-то сухо, улыбался нежно и кивал головой, спокойно — в своей манере. Самый прекрасный человек на свете. Моё сердце так привычно учащённо заколотило, а глупейшая широкая улыбка уже царила на лице. Куда-то испарилась колкая, дерзкая сторона моего характера, которая проявлялась исключительно рядом с Алёной. На место этой безудержной бесшабашности приходила чудачка из литературного класса. — Виктор! — подбежала я, не скрывая свою немного туповатую улыбку, которая автоматически приклеилась к моему лицу. Я всегда звала его не иначе, как Виктор Зорин. Сокращенное имя Витя ему совершенно не подходило; я не удивлюсь, если даже родители называют его так. Он был старше и своих, и моих одноклассников. Тем более меня, ведь я самая младшая в классе и пошла в школу в пять лет, благодаря своему умению в столь раннем возрасте читать и писать. А Виктору было уже семь. Эта разница в возрасте ощущалась болезненно для меня, потому что я всегда чувствовала, что немного отстаю от него в плане развития. Мне было тринадцать, а ему пятнадцать. Но не только из-за этих цифр я не называла его Витей. Дело в том, что он уже в свои пятнадцать был амбициозен, имел цели в жизни и старался их осуществить. И с обеспеченными родителями и весьма острым умом Виктор запросто мог добиться всех намеченных вершин. — Здравствуй, Лер, — сказал он, с осторожностью смотря на меня. Потом стало ясно, что этот взгляд всегда был направлен в мою сторону, стоило мне только поздороваться с ним. Чего именно он боялся, я не понимала. — Спасибо, что помогла мне с анализом текста. Из-за теста по алгебре не было времени прочитать роман. Как он там назывался.? — «Нетерпение сердца», — будто в наваждении промолвила я, не отрывая взгляд от его прекрасных голубых глаз. — Жаль, что ты не прочёл, тебе бы понравилось. Кажется, я смотрела на Виктора так, словно он был оазисом в пустыне. Не знаю, стоит ли гордиться своей храбростью и умением показывать эмоции столь открыто… — Как знать. Это не моё, ты же знаешь, — мрачный хмык Виктора отрезвил меня, и я сразу поняла, что слишком открыто смотрю на него. Мне тут же стало неловко и я убрала прядь волос за ухо, смотря на безвкусные стенгазеты, потом на портреты отличников, да куда угодно — лишь бы не на него, а он как-то неуверенно дотронулся ладонью до своих коротких русых волос, взлохмачивая их на затылке. — Ну, если понадобится помощь с математикой — я весь твой, — сказал наконец Виктор после неловкой паузы и почему-то наиграно кашлянул. — Оу-у ма-ай, прям весь-весь? — я рассмеялась и он как-то криво улыбнулся. — Ну, можно сказать и так. В плане математики, — он вновь хмыкнул, даже как-то… снисходительно, что ли. Будто бы смотрел на ребёнка, который совершал сейчас несвойственную ему глупость, а потому простительную. Но в тот момент я не обратила внимание на это, я лишь думала о нём и о прекрасной возможности, хоть и неловко, но поговорить с предметом моего обожания. — Я когда-нибудь воспользуюсь таким шансом на полную катушку! — опять кривенько пошутила я. — Даже страшно представить, что ты там надумала себе. — Да что вы, месье Виктор? У меня только целомудренные мысли! — Тогда, мисс Валерия, я могу спать спокойно, не беспокоясь за своё здоровье. Мы шуточно стали раскланиваться друг перед другом. Он снимал воображаемую шляпу с головы, размахивая ею, а я делала реверансы, держась за воображаемые полы своего платья. И мы улыбались так привычно для нас двоих, от чего в моей душе забурлила ещё большая нежность по отношению к этому человеку. Таким дурашливым он мог быть только со мной. Обычным подростком из девятого класса.

***

Как ни странно, общаться мы начали столь нелепо и глупо, что, вспоминая об этом, всегда хотелось смеяться до коликов. Именно наше знакомство дало понять Виктору, кто я такая, кем являюсь и что лучше не подпускать меня слишком близко к себе. С самого раннего детства я представляла из себя полную противоположность тем девочкам, к которым он привык, и к 13-и годам я не сильно изменилась. Впервые мы столкнулись друг с другом по нелепой случайности. Это был пятый класс. Уже тогда я стала замечать его среди всех остальных ребят и томно вздыхать, особенно по его ярко-зеленым глазам. Его было сложно не заметить, всегда участвовал во всех математических олимпиадах, аккуратно выглядел и так был не похож на одноклассников, словно мальчик-загадка, который невообразимым чудом учится в нашей школе. Я как сейчас помню эти дни. Не прошло и месяца с момента моей влюбленности, как Алёна сразу стала меня донимать. С неё-то всё и началось. — Хэй, мымра! — орала Зуброва на весь класс, для выразительности еще приложив ладони ко рту, будто кричит в горах. — Ты себя в зеркало видела? На принца надеешься? — Заткнись, дура! — рявкнула я, резко подходя к ней и хватая за воротник белой рубашки?! — Это чё за пельмени на твоей башке?! — Пельме.? Это вообще-то гульки! Сама видела свой причесон?! А «причесон» у меня и правда тот еще. Коротки черные волосы завивались от самых корней и до плеч еле-еле доходили, сильно пушились и никак не хотели быть послушными. Да и сейчас, если честно, такая же ситуация, даже длина не изменилась. — И кто посмел тебе меня хватать?! — Алёнка грубо отбросила мою руку и пихнула, но не так сильно, как ей хотелось. Я толкнула её в ответ, но чуть сильнее, следом она меня — ещё сильнее. В итоге дошло до того, что я пихнула её со всей силы и она упала на свой стол; он пошатнулся, и вся её детская косметика попадала на пол вместе с журналами. О да, тогда, как и сейчас, весь этот набор юного штукатура был для Алёнки чуть ли не сокровищем. Она посмотрела на получившийся бардак, потом перевела взгляд на наших одноклассников. Полагаю, в тот момент, всего на миг, мы подумали об одном и том же — наш коллектив слишком странный: все сидели с пустыми лицами, незаинтересованно посматривая в нашу сторону, уткнувшись в свои книжки или записи, будто меня и Алёны вообще здесь нет. И через несколько секунд, когда Зуброва поняла, что за неё никто не заступится и не будет помогать избивать меня, таскать за волосы и топить в туалете, она спокойно поднялась и с прищуренными глазами сквозь зубы процедила: — Солопина, тебе конец! Как злобный спринтер, она ринулась вперёд с явным желанием придушить меня розовой резинкой для волос или заколоть щипчиками. — А ты попробуй догнать, коза! Так мы обе выскочили из класса и помчались по коридорам, словно нас преследовала стая собак или стая учителей, недовольная нашим поведением. Я помню, что страха в моей душе не было — лишь азарт и желание воспользоваться возможностью сделать всегда причесанную чистоплюйку-Алёнку лохматой и грязной от пота. Краем уха слышала, как она шипела что-то нехорошее в мою сторону и старалась всеми силами поймать меня. А потом я слишком близко приблизилась к стенке коридора — как раз в двух шагах от двери. В тот момент я не придала этому значения, хотя знала, что нужно бежать посредине коридора, чтобы не схлопотать дверью по морде. В тот момент я забыла об этом в пылу погони и поплатилась… Как во сне, я видела, что дверь перед самым моим носом резко открывается и табличка с надписью «Директор» встречается с моим лбом, а мой нос сливается с дверью на молекулярном уровне. В тот момент не сильно чувствовалась боль; я даже не скривилась — сработал эффект внезапности — а вот Алёнка заверещала позади меня, как сирена. В общем, в этой погоне я проиграла, но Зуброва от этого, почему-то, счастливей не стала. Свалившись на пол, я почувствовала, что нос будто бы заложен, а во рту привкус железа. Надо мною навис наш директор — самый мерзкий человек на свете! Его скрюченное от раздражения лицо вызывало у меня рвотные позывы, хотя не знаю точно, может, это всё кровь во рту. И рядом с ним находилось лицо Алёнки — слишком обеспокоенное для девчонки, которая пыталась пару секунд назад спустить меня с лестницы и хладнокровно добить, если выживу. -…носитесь, носитесь! Глупые девицы! — стал доноситься до меня голос директора. — Отведи свою подружку в медпункт — немедленно! Некогда мне с вами возиться! Еще раз бросив на меня раздражённый взгляд, директор ушёл, а Алёна протянула мне свою руку. — Вставай, у тебя слишком много крови… — смотря как красные струйки начинают течь по моей шее, робко промолвила Зуброва. Я кое как поднялась и азартно улыбнулась. — Даже если я проиграла, то это не конец, в следующей погоне ты фиг меня достанешь. — сказала я это, видимо, стенке, так как голос Алёны я услышала позади себя. — Эй, я тут! Идиотка, не пугай меня! — Сама ты идиотка, не я себе на голове пельмени делаю. — Так, с меня хватит! — она схватила меня за руку и куда-то повела. Я начинала чувствовать головокружение, ноги подкашивались, пришлось держаться за Алёну, решив принять помощь врага, пока я в таком состоянии. — У тебя может быть сотрясение, или перелом носа, или всё вместе… — Сестра говорила, что если меня не вырвет, то значит нет никакого сотрясения. Она врач. Думаю, если бы директор продолжал надо мной стоять, то встреча с сегодняшним завтраком была бы гарантирована. Он такой мерзкий, фу. — Тут я спорить не буду. При встрече с нашим директором все хотят проблеваться. Мы побрели к медпункту. Алёнка придерживала меня и старалась, чтоб я не упала. Странная забота от неё — похоже на раздвоение личности, где одно амплуа — «стервозная чика», а второе — милое и заботливое. И тут, зайдя белый кабинет, я и повстречалась с Виктором Зориным. Он сидел рядом с врачом и ждал, пока у него заберут градусник. Он неважно себя почувствовал, и мне посчастливилось встретиться с ним. Я даже не думала, как жутко выгляжу со стороны, особенно со своей неизменно дурацкой улыбкой, которая воцарялась на моём лице всякий раз, как я видела или даже вспоминала этого симпатичного математика. — Извините, нам нужна помощь, — уверенно сказала Алёна, и два врача вместе с Виктором повернулись к нам, хором ужаснувшись. Хотя я и старалась периодически держать голову поднятой, но кровь всё равно шла рекой, и весь ворот моей белой школьной рубашки уже был липким и красным. — Где это ты так?! — школьный врач, Владислав Петрович, подскочил ко мне и заставил меня лечь на койку, начиная осматривать мой лоб и нос. — Ааа, это ты, которая в прошлом году руку сломала на физкультуре! И что на этот раз?! — Да тут такая смешная история вышла. Бегу я, значит, и директор такой из-за угла: «Хопа!» — я хлопнула в ладоши, от чего врач недовольно на меня посмотрел, а я лишь рассмеялась. — И на лопатки меня уложил. Дверью. — Да, так и было, — серьезно кивнула Алёна. — Я была свидетелем. Мне кажется, он сделал это специально. По нему видно его желание поубивать детей. — Да-да, вы не думаете, что это гнусный поступок с его стороны? — Я думаю, что у вас не всё в порядке с головой, — так же серьезно ответил Владислав Петрович, разглядывая мой нос, — На перелом не похоже. Но лучше сделать рентген сегодня же. Полежи пока. Я сделаю компресс. — А я пойду на урок. Не помри тут, — высокомерно сказала Алёна, выкинув из своего лица всё переживание, которое было минуту назад. — Не надейся. Зуброва вышла из кабинета и я, наконец, осмелилась взглянуть прямо в глаза Виктора. С таким интересом он смотрел на меня, что щёки мои запылали пуще прежнего, но отводить взгляд от этих чистых голубых глаз совершенно не хотелось, и мы глупейшим образом пялились друг на друга. — Ты определённо носилась как угорелая, — сказал Виктор. — Ты же девочка. Не стоило так себя вести. А если бы перелом? — Я бы тогда заплакала… наверное, — неуверенно произнесла я и заметила, как Зорин осуждающе скривился. — Никакой дисциплины! Вот в моем классе нет таких взбалмошных девчонок. Я даже с такими не знаком. И тут в моей голове зародилась очередная гениальная идея. Слишком смелая для пятиклашки, слишком самоуверенная, но отказаться я от неё не могла. — Тогда давай знакомиться? И в твоей жизни будет такая девчонка, как я! Меня зовут Лерка, Лерка Солопина! Несколько секунд Виктор смотрел на меня, будто пытался понять, из какого я теста слеплена. Даже тогда я понимала, что с такими, как я, он не дружит, ведь он всегда был спокойным мальчиком. И девочки в его окружении напоминали хрупких принцесс. Но, думаю, ему было просто интересно познакомиться с другим человеком, который был из такого далекого и чужого круга. Как небольшой жизненный эксперимент — ни больше, ни меньше. Но восьмилетняя я, находясь в не лучшем виде, наивно и глупо считала, что Виктор тоже может быть влюблён в такую взбалмошную девицу, просто стесняется, как и все остальные мальчишки. — Хорошо. Я Виктор Зорин. Будем знакомы. И впервые на его лице появилась снисходительная улыбка. Так всё и произошло. Кровотечение остановилось, слегка повысилась температура. Врач продолжил свои процедуры надо мной, потом, занудно причитая, звонили нашим родителям, жалуясь о плохом самочувствии одного ученика и о беспросветной тупости другого. Думаю, кто из нас кто не нужно объяснять. За мою выходку взялся рассказать именно Владислав Петрович, который определённо точил на меня зуб. И в это время я могла поговорить с Виктором, тихо и немного устало. — Мне нравится читать. Я всегда читаю. — А я люблю математику. И шахматы. Когда-нибудь я тебя научу, — Зорин пересел ко мне на койку и обеспокоенно смотрел. — Ты становишься бледнее… Тебе хуже? — Ты правда меня научишь? — проигнорировав вторую фразу, с надеждой спросила я. В тот момент мне хотелось взять его руку и сжать, чтобы он погладил меня и, может даже, поцеловал. Как в романтичных фильмах. Почему-то в глазах стоял какой-то дым, который постепенно окутывал моё сознание. — Да, научу, Лера. — Я очень рада. Правда, рада. Спасибо тебе… А потом я уснула: в голове стрельнуло и, наверное, я не могла этого стерпеть. Ведь при падении я стукнулась ещё и макушкой об пол. Очевидно, болевой шок начал проходить, и теперь я испытывала все прелести моей встречи с дверью. И Виктор был всегда где-то поблизости. Мои чувства росли с каждым днём всё сильнее и сильнее, от чего сдерживать их было практически невозможно. Уже становилось видно, что моя любовь к зеленоглазому мальчику становилась серьёзнее и не угасала с каждым днём. А он становился всё более спокойным, холодным и иногда немного отчужденным. Мы не были друзьями — просто товарищами, которые помогали друг другу с предметами, при этом державшись на расстоянии. Взаимопомощь, редкие встречи в коридорах, короткое общение на физкультуре или на общих мероприятиях — ценнее этих школьных моментов у меня могут быть только семейные воспоминания. Был и ещё один фрагмент, который отпечатался в моей памяти. В нём были только мы вдвоём. Как бы это смешно ни звучало, он тоже связан с медпунктом и моей «удачливостью по жизни». Но, в каком-то смысле, я благодарна этим обстоятельствам, из которых я всегда выходила калекой, но с переполненным душу восторгом.

***

Это было начало 9-го класса. Я вышла во время урока, отпросившись в уборную. На самом деле мне хотелось купить еды в столовой, пока не наступила большая перемена, и ученики, как голодные звери, не оккупировали прилавок, всовывая буфетчице прям в лицо помятые купюры. Эта давка раздражала меня — она всех раздражает, даже тех, кто в ней участвует. Моя дурная привычка носиться по лестницам сыграла решающую роль в моём свидании с Виктором в этот день. Оступившись, я кубарем полетела вниз, по-детски громко визжа, и распласталась на полу, полностью поверженная. Я сразу же почувствовала острую боль в районе щиколотки и перевернулась на спину, даже не пытаясь встать — потому что и без всякого движения щиколотку пронзало болью — а просто смотря в потолок, наверное подумав, что это очень интересно. Когда мне больно, то пытаюсь перебить это чувство хорошими мыслями. И я вспоминаю о своей сестре. О Яне, работающей терапевтом в городской больнице, в белом халате или наоборот в домашних вещах. Когда я о ней вспоминаю в тяжелые минуты, то боль почти проходит и появляется столько нежности в душе, что с моей сентиментальностью тяжело сдерживать слёзы. Слёзы радости от того, что у меня есть такая замечательная сестра, которая поймет и всегда поддержит. Будет стоять на моей стороне, что бы ни произошло, поцелует в висок и так же сможет доверить мне все свои секреты. Алёна всегда считала, что я думала о Викторе каждую минуту, но это было не так. Незаменимой частью моей жизни является Яна, о которой я думаю намного чаще, чем о ком-либо другом. Потому в день моего неудачного похода за булочкой я вспоминала о нашем с сестрой прошлом. О нашем настоящем и будущем. Нам всегда казалось, что, для того чтобы справиться с этим миром, нужно лишь оставаться рядом друг с другом. Нет. Нам так не казалось и не будет казаться. Мы уверены в этом. И нашу уверенность никогда не поколебать. Солнце заливало светом весь этаж, школьные полы были тёплыми, а тишина была приятным дополнением. Но было немного одиноко… — Чтобы мне не было так грустно, я представлю, что нахожусь в Хогвартсе, а лестница просто в очередной раз решила поменять свое местонахождение, отчего я и упала, а не потому что мне тринадцать и у меня нет мозгов даже нормально спуститься по лестнице, — я действительно это представила и, о чудо! , действительно стало легче и как-то смешно. — Лера, не прилично лежать на полу, — раздался голос откуда-то сбоку и ко мне стал приближаться человек. Человек, которого я бы узнала не только по голосу, но и по походке. — О, нет! Я вижу свет в конце туннеля! — я «трагично» прислонила ладонь ко лбу, как обычно любит шутить моя сестра, чтобы показать весь сок драматизма. — Моё время на исходе. Виктор, передай нашей поварихе, что я так и не смогла добраться до её вкуснейших булочек. И сразу сделай уточнение, что я говорю про выпечку — это важно! — Прекращай паясничать, — Зорин спустился и наклонился надо мной, не скрывая весёлой улыбки. — Пожалуй, я передам твои слова без всяких там уточнений. — Ну спаси-ибо, ты настоящий друг, товарищ и брат… — Ладно, поднимайся, а то простудишься ещё. Виктор подал мне руку, но, задействовав свою больную ногу, я тут же ойкнула и чуть было не повалилась обратно на пол, однако в меру сильные руки успели подхватить меня. — Лера, ты что, не шутила про свет в туннеле? — В каком-то смысле, — зашипев от боли, ответила я, покрепче ухватившись за держащие меня руки. — С лестницы свалилась и ногу, кажется, потянула. — Все с тобой ясно, — он покачал головой, повернулся ко мне спиной и чуть присел. — Садись, нужно добраться до медпункта. Тогда я чуть не заверещала от счастья. Я поблагодарила свою привычку носиться по лестницам, поблагодарила время, которое я тянула, разглядывая потолок. У меня не было смущения, как у других девчонок в подобных случаях. Это была прекрасная возможность побыть с тем, кого я люблю, и я ни за что не хотела упускать её из-за какого-то смущения. Виктор нёс меня на спине и крепко держал мои ноги. Тогда я почувствовала спокойствие и некое умиротворение, хотя сердечко моё шалило, ведь меня нёс мой любимый Виктор. Погода была тёплой и солнечной, лучи пробивались сквозь стекло, грея моё бледное лицо. Хотелось, чтобы эта лестница никогда не заканчивалась, но тогда мой спаситель умер бы от такой ноши как я. — Виктор, ты замечательный, ты знаешь об этом? — тихо сказала я, не заметив, как он чуть встрепенулся, но продолжил идти. — Да кто угодно поступил бы так. — Не кто угодно, а именно ты. Он немного помолчал, но я чувствовала своей грудью как напряглась его спина, когда он нёс меня, поднимаясь по ступенькам. Тогда мне казалось, что это от волнения. Казалось, что это может быть и от смущения. Тогда мне казалось… Казалось многое. И почему-то я не вспомнила фразу: «Когда кажется — креститься надо». — Лер, не нужно делать из меня рыцаря, — с упрёком промолвил Виктор, крепче сжав мои ноги. — Любой другой ученик помог бы тебе. — Нет, — не сдавалась я. — Ученики бы оставили умирать солдата на холодном полу, сказав, что он не жилец, — пафосным голосом изрекла я, рассмеявшись. — Слушай-слушай-слушай, представь, будто мы идём в разгар какой-то битвы. Я ранена, а ты из последних сил несёшь меня. И я такая: «Брось меня, я буду только обузой.» А ты: «Не говори глупостей, мы дойдем, обязательно дойдем», но мы не доходим, потому что я вешу 150 килограмм, ты падаешь, я придавливаю тебя к земле, умираю на тебе, а ты умираешь из-за недостатка кислорода. — Лера, ты уверена, что когда падала, не повредила голову? — Нет, просто меня мама когда-то роняла! Виктор не сдержался и засмеялся вместе со мной, позволив себе эту вольность. Ведь я знала, что каждый человек устаёт от напускной серьёзности и ему нужна хоть минутка подобной беззаботности. Он сдержан при своих одноклассниках, всегда серьёзен с учителями, говорит по факту — я бы с ума сошла, если бы вела себя так каждый день в таком юном возрасте. Мне хотелось подарить ему эти минуты, стать тем, перед кем не нужно носить маску. И я была рада, что никто не пытался быть с ним таким же беззаботным и весёлым, как я, боясь его реакции на столь «своенравное» поведение. Я была рада, что только у меня имелись такие полномочия — видеть его незамороченным. — В нашем случае есть большой плюс — ты явно не весишь 500 килограмм. — Если б я весила столько, то на месте моего падения появился бы кратер. — Тогда наш директор не стал бы продлевать твои мучения и завершил бы начатое коварное лестницей, свершив возмездие за порчу школьного имущества. Я тут же вспомнила нашего нелицеприятного директора и живот болезненно скрутился, предвещая о желании вырвать. — Нет, уж пусть меня трактор переедет, чем столкнуться с директором при таких обстоятельствах. Так мы и переговаривались в тот тёплый и солнечный день, вспоминая нашего тирана с тоталитарными наклонностями по дороге до медпункта. Думаю, не стоит говорить вам, как я не хотела отпускать Виктора, когда мы вошли в светлое помещение, а школьный врач, Владислав Петрович, увидя меня, тихо выругнулся и быстро уложил меня на кушетку. Я не замечала всех этих медицинских манипуляций с моей щиколоткой, улыбаясь своему любимому, а он смотрел на меня всё так же снисходительно, и не более того, хотя мне более и не требовалось в тот момент. — Солопина, когда ты уже будешь ходить, а не носиться? — пробурчал Владислав Петрович, который видел меня в своём кабинете чаще, чем свою медсестру. — Серьезно, третий раз за неделю. Тебе вообще жить хочется или как? — Ну так я и ходила! Это был несчастный случай! Больше ничего не скажу без своего адвоката! — Тебе бы не адвоката, а психотерапевта… — прошептал он, но я всё равно услышала и возмущённо фыркнула. — Перелома точно нет, всего-лишь растяжение, — продолжил врач, начиная забинтовывать мою ногу. — Зорин, ты можешь идти. — Поправляйся, Лер. И больше не бегай по лестницам, очень прошу. А то в следующий раз сразу в больницу понесу. — Больше не буду — честное слово. Но мне очень хотелось в следующий раз упасть ещё сильнее, чтобы его слова уж точно оказались правдой. Он ушёл, а мужчина, который всю жизнь то и делал, что лечил меня — как будто для этого и был рождён — позвонил моему отцу, чтобы он забрал меня домой, причем немедленно, иначе вколит мне в вену воздух. Сказал он это правда не ему, а мне, но угрозу я оценила и даже поверила. Я лежала на кушетке, вдыхая запахи медикаментов под звуки пишущей на бумаге ручки и вспоминала всё, что произошло минут десять назад. В тот момент я испытала столько эмоций, особенно невероятное чувство ностальгии, что от усталости погрузилась в сон, даже не заметив этого.