Перепутье

— Мы все немного врём. И иногда это позволительно, — так сказала мне когда-то Яна, когда пришла в приподнятом настроении с дневной смены в нашей городской больнице. Она лукаво улыбнулась, потрепала меня по голове и стала готовить обед для всей семьи, пританцовывая под музыку убитого временем радио. Я непонимающе смотрела на неё — для шестого класса я была не особенно сообразительной. Впрочем, как и в последующие годы. — Ты о чём, сестрёнка? — Пару драматических чиханий, уставшая физиономия, и всё — ты на больничном, детка! — Хулиганка! — пробубнила я, но не смогла скрыть счастливую улыбку. Всё же я была рада, что сестрёнка ушла, наконец, на заслуженный отдых после долгих месяцев тяжёлой работы. Яна подмигнула мне, прислонила указательный палец к губам и прошептала: — Только тсс! Для мамы с папой я ушла в отпуск. Мне оставалось лишь кивнуть и смотреть, как шипит на сковороде соус, размышляя о самой первой фразе Яны про обман. Иногда позволительно, да? Что же, я была послушным ребёнком: врать другим, а уж тем более родителям, было для меня главным пунктом в списке «Фу так делать». Ложь во благо? А бывает ли обман во благо кому-то, не считая меня самой? Да уж, в тот вечер я долго лежала в кровати и пыталась ответить себе на свои же вопросы, но, как бы я ни старалась, нужных мыслей не было в голове, отчего я злилась. Помню даже прислонила подушку к стене и жестоко пыталась её избить от осознания своей глупости и неумения делать выводы. Десятилетняя я чувствовала себя слабой под давлением этой сложной и запутанной жизни. Уже как две недели я и Виктор были знакомы, и потому я стала ещё сильнее волноваться перед наступающим новым днём с подстерегающими меня всё более запутанными ситуациями, сложными загадками, но довольно интересными приключениями. Смешанные чувства в душе маленькой девчонки, только начинающей познавать мир — что-то вроде страха и что-то похожее на возбуждённую заинтересованность в своём коротком существовании на этой земле. Как обманывать? Для чего и ради кого? Ответы на вопросы пришли ко мне внезапно, будто смерч! Это был шестой класс, не так давно после разговора с сестрой о «вранье во благо». Под конец уроков, в зимний, холодный день, я ждала на школьной остановке автобус. Рядом со мной толпились другие дети, и все мы промёрзли, как новорождённые козлята, хилые и слабые. Виктор стоял рядом со мной с невозмутимым лицом (слишком невозмутимым для двенадцатилетнего ребёнка!), крепко держась за лямки своего кожаного портфеля. Я смотрела на него сквозь пролетающие мимо снежинки и старалась не слишком громко стучать своими зубами, потому что этот человек обеспокоенно поглядывал на меня, наверное предполагая, что скоро я умру прямо возле него, а он станет несчастным свидетелем. — Когда приедешь домой, то выпей чай с вареньем. И обязательно попарь ноги в горчице. Мне мама так говорит, когда я сильно замерзаю, — сказал он своим бархатным и спокойным голосом, от чего в сердце потеплело. Несмотря на то, что говорить дрожащими зубами было тяжело, всем телом я чувствовала мягкость и уют — я была рада, что Виктор сам начал со мной беседовать. С тех пор, как мы познакомились, именно я была инициатором наших бесед — иногда бессмысленных, а иногда довольно интересных. — И как, помогает? — спросила я, дрожащим голосом. — Не знаю. У меня сильный иммунитет — я вообще не чувствую холода. — Прям Снежная Королева, — пробубнила я, шмыгая носом, уже представляя, как буду лежать с грелкой на лице, а мама будет ходить по квартире и закатывать глаза, мол, какая же у неё слабенькая дочь. — Снежный Король мне больше по душе, — хмыкнул Зорин и перевёл заинтересованный взгляд на мою скромную персону, — так что Снежной Королевой будешь ты. — Враньё! Иначе мне было бы не холодно, как тебе! А судя по тому, что я вот-вот умру, Снежной Королевой будет кто угодно, но только не я, — тихо рассмеялась я, однако сразу же почувствовала в своём теле необъяснимый жар и странную бурлящую в жилах энергию. Могу поклясться — даже уши мои покраснели от его слов, настолько я была смущённой и радостной от его слов. «Божечки, Король и Королева… Да это же прям как муж и жена!» — сразу подумала я. Зорин увидел мою туповатую улыбку на лице и быстро отвернулся, неправдоподобно закашляв, как в фильмах, где герои испытывают неловкость. — Смотри, а вот и наш автобус. Внутри было не менее холодно, чем на улице, потому я и Виктор сели друг к другу как можно ближе, плотно соприкасаясь плечами. Некоторое время мы ехали молча, лишь вполуха слушали бубнёж пассажиров и мотор двигателя. На улице уже вовсю разбушевалась метель, на стёклах появлялись первые, едва заметные узоры, а маленькие дети выдыхали пар на окна и рисовали свои причудливые рисунки. Я надвинула свой старый и колючий шарф до самого носа и заговорила, чтобы хоть как-то отвлечься от холода. — Тебе до какой остановки? — До конечной. И хорошо, что мой дом в паре шагов от остановки — в такую-то погоду. А тебе когда выходить? Конечная называлась Лесной улицей. Мне было не удивительно, что Виктор проживает именно там. И в моей голове что-то щёлкнуло. Знаете, такая азартная, волнующая мысль, которая поглотила всё моё сознание целиком. Я тут же вспомнила слова Яны: «Мы все немного врём. И иногда это позволительно». И теперь мне стало ясно, о каком обмане она говорила. Обман, который не причинит никому вреда, а только доставит моральное удовольствие человеку. Всё было понятно с самого начала — просто мой детский и донельзя правильный мозг не мог понять всю глубокую суть. Мои руки как-то резко задрожали, будто чувствовали, что я вот-вот совершу нечто дурацкое. Такого не было, когда я ссорилась с Алёной и обзывала её — подобное казалось мне всегда верным и правильным, будто бы Зуброва и не заслуживает другого отношения к себе. И мой обман никак не связан с моим глупым и, зачастую, неуместным юмором. Всё происходит по настоящему. Сделав глубокий вдох и выдохнув холодный пар, я неестественно улыбнулась и тонким голосом произнесла: — Какое совпадение — мне ведь тоже на конечной выходить… Боже, как я волновалась тогда. Старалась не смотреть на Виктора, на его пронзительные голубые глаза. Смотрела лишь на свои коленки в потертых школьных брюках и на дрожащие руки. А после, мои глаза стали бегать по лицу то одного пассажира, то другого. Я чувствовала, что поступила неправильно — взяла и обманула человека! Да я в жизни такого никогда не делала, потому что это неправильно, ведь отец всегда учил, что нужно быть честным и хорошим человеком не только перед другими, но и перед самим собой, чтобы потом жить было легче. Так думала одна часть моего сознания, а другая нашёптывала мне, что эта ложь не такая уж глобальная, что она принесёт больше пользы, чем вреда. Эта часть казалась мне более привлекательной и хотелось слушаться её, но годы хорошего воспитания давали о себе знать. Потому я чувствовала себя как мечущийся из стороны в сторону кролик, где в каждой стороне находится дикий хищник. Но моё желание быть ближе к Виктору пересиливало воспитание. Я просто была девочкой. Девочкой, которая хотела быть как можно больше времени рядом с тем, кого любит. Даже если этому человеку всё равно, рядом я или нет. Как-то я об этом не подумала, а надо было. Хоть на минуту подумать, хочет ли Виктор проводить со мной так же много времени, как и я с ним? Но о чём может думать такая глупая девочка, как я? Она может наивно думать о взаимности, но лишь до того момента, пока не осознает, кого именно она любит и к чему это приведёт. — Неужели? Я как-то не замечал, чтобы ты выходила на конечной. — Ну, мы с тобой не были хорошо знакомы, может и не замечали друг друга? — нервно рассмеялась я, почёсывая затылок. Зорин пожал плечами на это заявление и неопределённо хмыкнул, посмотрев уже куда-то в другую сторону, отчего мне стало легче. — Может быть. В любом случае, неплохо, что мы будем ходить домой вместе. Я буду только рад компании. Кивнув, я сжала кулаки и спокойно выдохнула. Что ж, первая ложь была пройдена на натянутую четверочку и именно на этой лжи хотелось остановиться. Я чувствовала себя испачканной и от всей этой неправильности хотелось поскорее «отмыться», будто её и не было. Разве так чувствуют себя от лжи во благо? Кажется, что-то я неправильно поняла. Остальной путь мы проехали молча, так что холод вновь дал о себе знать, и шарф уже совсем не защищал меня от морозного воздуха. Когда мы вышли из автобуса, в наши лица стали лететь крупные снежинки, и я поняла, в какую же неприятную ситуацию мне «посчастливилось» встрять. Свою остановку я проехала ещё пятнадцать минут назад, и теперь добираться пешком по такой метели грозило мне плохими последствиями. — Ну что, Лер, пошли? — спросил Виктор, потянув меня за руку. — Ты в каком доме живёшь? — А ты в каком? — резко спросила я, напряжённо всматриваясь в его спину. — В двенадцатом. Вот он, — он указал пальцем на свой дом, и я утвердительно хмыкнула. Красивое здание поражало своей новизной и чистотой. Хотя нечему было удивляться — эта улица нашего города считалась очень приличной и жили на ней достаточно обеспеченные люди, несмотря на то, что это окраина города. Хорошие дома строили довольно долго, они находились прям недалеко от леса и уже можно было увидеть, как простилаются маленькие аккуратные дачи. — А я вон в том! — махнула рукой я в дом, который дальше всех находился от дома Виктора. — Слушай, а твои родители не из бедных, да? — Вроде как нет… — ответил он, гордо приподняв свой покрасневший от холода нос. — По крайней мере, мне родители всегда всё покупали, что бы я ни попросил. У нас очень большая квартира и, так как мы живём на самом верхнем этаже, то и крыша наша. Родители тоже её выкупили. — Вот оно как. Довольно круто. — Да, мне тоже нравится. Но больше мне нравится на нашей даче. — Вдвойне круто, — под этими словами подразумевалось, что моя самооценка покидает тело и просто уходит в глубокой печали куда глаза глядят. — Хочешь зайти ко мне? — вдруг спросил Виктор, с нежной улыбкой посмотрев на меня. К такой перемене в его лице я не была готова и смотрела на эту улыбку с открытым ртом, как полная дура. Зорин лишь посмеялся с моего лица. — Мультики посмотрим, я тебя накормлю, как любой настоящий хозяин! — А твои родители? — Мама не будет против, она только обрадуется, что я наконец-то привёл друга. Моё сердце так и порывалось сказать «да». Множество раз «да», и ещё подпрыгивать от радости до самых облаков, хотя эти серые валуны на небе едва ли походили на облака. Но тут мозг так не вовремя вспомнил, что мой дом не на этой улице, что до него идти ещё около получаса через бушующую метель и проглядывающие сумерки — впрочем, достойное наказание за моё враньё. — Нет, не могу, извини. Дома дел очень много, — кое-как произнесла я, плотно стискивая зубы. Хотелось сжать руку Виктора и не отпускать, но не думаю, что в моём положении такое было возможным. Да и Зорин бы не позволил. — Ладно, жаль, конечно. Но в следующий раз обязательно заходи! Я живо кивнула головой, и мы пошли дальше. Это были чудные минуты моей жизни, хоть на дворе была холодная зима, мне предстоял тяжёлый поход домой сквозь снежный тайфун, и во рту всё ещё чувствовалось неприятное послевкусие от первого в жизни обмана, но это были те минуты, где я и Виктор находились за пределами школы вдвоём — вы представляете? Что за вздор — конечно, вы представляете. Мы были друг для друга не просто двумя учениками из разных классов. Это были первые шаги к нашему сближению, такие неуверенные, боязливые, как у младенца, который идёт к рукам своей мамы, — такими значимыми они мне казались. Небольшая ложь действительно принесла мне удовольствие и, при этом, не причинила никакого вреда Виктору. Я ожидала, что тяжело будет мне, ведь возвращаться домой во время метели — то ещё испытание, а потом я слягу и не смогу появляться в школе еще долгое время. Однако, к своему удивлению, на следующий день я с удивлением поняла, что не заболела: не было ни кашля, ни соплей — ничего. Потому я предположила, что ничего плохого мною сделано не было, а значит можно и дальше жить спокойно, не прося прощения у небес за моё неправильное поведение. Ведь я хочу следовать материнским наставлениям: что бы ни случилось, как бы жизнь не повернула, до последнего оставаться честным и хорошим человеком.

***

Шли годы, моя любовь становилась всё сильнее, и я стала думать, как далеко мы находимся друг от друга. Сравнивая свои умственные способности и способности Виктора, приходила к неутешительным выводам — он умнее и интереснее меня. Мне не достичь его уровня в знании математики и естествознания, мне никогда не удастся дружески посоревноваться с ним, получить его взгляд, выражающий одобрение и уважение. Не знаю, уважал ли он меня когда-нибудь за любовь к литературе. Не хотелось спрашивать, наверняка оттого, что боялась получить ответ, который приведёт меня к смятению и неловкости. Однако в мою голову стали закрадываться странные мысли — несмотря на то что моя семья не столь богата, как его, что внешность моя не такая, как у его одноклассниц, и умом я не превосходила среднестатистического ученика, это не значило, что Виктор не сможет полюбить меня в ответ. Ведь дело не в состоянии, дело не во внешности, а в том, что у тебя за душой и как ты показываешь себя тому, кого любишь. Мне было неизвестно, откуда у меня возникли подобные мысли, ведь никто из родителей не говорил об этих вещах, и я даже не смотрела об этом ни одного мультфильма. Можно, конечно, сравнить себя и свои чувства с Золушкой, но это будет совсем смешно. Из любви там только любовь принца к женской обуви и нездоровое обожание Золушки — ни больше, ни меньше. Да они даже не разговаривали друг с другом, о какой любви может идти речь? Я задавалась этим вопросом много времени, но из воспоминаний ничего нужного не находила. Никто меня этому не учил и никто не давал мне столько надежды на взаимность этой любви. Я продолжала быть рядом, показывать себя с хорошей стороны и надеяться. Надеяться, надеяться и еще раз надеяться, что придёт то самое время. Моё время. Где я прохожу все невзгоды, но в конце всё равно остаюсь с тем, кого люблю, несмотря на нашу отдалённость друг от друга. Ведь я заслужила это. С семи лет любить человека и познакомиться с ним лишь в десять благодаря удару об дверь — я точно заслужила счастья, чёрт возьми! О моих чувствах всегда знала Яна. Она всё обо мне знает, тут и удивляться нечему — мы сёстры, которые всегда росли вместе вдали от родителей из-за их постоянной работы, коротая время за городом с бабушкой и дедушкой. Я ей рассказывала о своих чувствах к Виктору пылко, с каждой подробностью, не упуская никаких мелких деталей. Яна старше меня на четырнадцать лет, потому она всегда понимает меня, и если ей становится смешно от моих рассказов про то, что «школа — самое сложное место в мире» или «как же меня достал соседский мальчишка, он всю жизнь будет издеваться надо мной», то она старается не показывать этого, делает серьёзное лицо и внимательно слушает. Но когда я в первый раз завела речь про Виктора, в тот момент её серьёзность на лице становилась искренней, а ласковая улыбка меркла, и появлялось такое жалостливое выражение лица, что мне становилось не по себе. Однажды Яна завела несколько болезненный разговор, чтобы хоть как-то спустить меня с небес на землю. — Лерочка, если твои чувства действительно серьёзны, то добиться любви от человека, который выходец из очень состоятельной семьи, и, плюс, добиться уважения от его родителей — слишком тяжкая ноша, если вспоминать, кто конкретно живет в том районе, о котором ты мне рассказала. В свои 10 лет я примерно понимала, кто там живет. Отец когда-то рассказывал с нотками зависти, а мама твердила, что там живут лишь высокомерные снобы и никто более. Такой стереотип ходил в нашей семье, может быть и по всем остальным не особо богатым районам нашего города. Я же, из-за своей детской непосредственности, не особо вдавалась в подробности и не старалась слушать рассказы о конечной остановке, где находится густой лес и шикарные дома. Видимо, Яна поддерживала рассказы родителей. — Я знаю, — кивала я ей с наверняка горящими глазами, даже не понимая, при чём тут родители вообще. — Но если верить и стараться, если быть доброй и чувственной, пусть даже не слишком красивой и богатой, то любовь обязательно будет взаимной! — Это на тебя так повлияли диснеевские мультики, милая? — Фу, боже, нет! — скривилась я и театрально замахала перед своим носом, будто почувствовала ужасный запах. — Мне Золушка не понравилась, а остальные сказки сюжетом не отличаются! Мне мама говорила! — Да, наша мама много чего говорит, — хмыкнула она. — Так всё же, откуда у тебя такие мысли? Может, ты читала что-то подобное? — Не знаю, я не помню, — честно ответила я и продолжила, — но я хочу верить, что не всё зависит от денег. — Конечно не всё. Хотя и здесь не всё так однозначно. Ты ведь не знаешь, каким характером обладают его родители. Но он… Он хоть раз давал тебе повод думать, что испытывает к тебе хоть что-то? — Он… Он приглашал меня к себе домой, вот! — мой голос был слишком жалок даже для меня самой. Казалось, я искала оправдания и, вроде бы, успешно их находила, но они продолжат оставаться оправданиями, а не веским поводом считать меня и Виктора больше, чем просто товарищами. — И он считает меня своим другом, он так нежно улыбается мне! Он не любит меня, но это лишь значит, что я ещё недостаточно стараюсь, чтобы мои чувства стали взаимными. Но ты погоди — всё обязательно изменится! Ведь только при мне он может быть беззаботным и улыбаться. Яна покачала головой, а я лишь рассердилась из-за этого жеста. «Неужели Яна не верит мне? Я что, действительно не заслуживаю его чувств?» — Просто я не хочу, чтобы ты повторила мою грустную историю, понимаешь? Я ведь знаю, что это такое — думать, что он любит тебя, лишь потому, что относится к тебе проще, чем к кому-то ещё, — на секунду карие глаза сестры показались мне пустыми, будто бы они истратили всю свою радость на это воспоминание. Конечно, я знала об этой истории, несмотря на свой возраст. Я знала эту историю наизусть — так долго мы с Яной обсуждали её, но окончательно понимать ситуацию моей сестры я стала лишь спустя годы, ведь мы постоянно к ней возвращаемся. Ее бывшая и очень горькая любовь как раз была из тех самых домов на краю города. Я всегда помнила отчетливо, что молодой человек Яны бросил ее жестоко и унизительно. Не на словах, нет, лишь прислал небольшой видеоролик, где все сказано без слов. Ненависть к этому существу стало еще сильнее. Яна сначала тоже не особо верила, что на Лесной улице проживает «золотая молодежь», однако, разбитое сердце и унижение подтвердили, что ничего хорошего ждать от этих людей не получится. Яна не ушла в себя после того расставания, не замкнулась и не выглядела депрессивной, но она боялась за меня. За сестру, которая еще мало что понимает в этой жизни. Потому, во время того откровенного разговора о Викторе, мне нужно было быть менее упёртой, чем обычно, но мне так сильно хотелось что-то доказать, потому что… Да потому что принять сторону сестры — означает сдаться и отступить. А этого я никак не могла себе позволить. Мне оставалось напряжённо вздохнуть и со стойкой уверенностью произнести: — Я так не думаю. Он добр ко мне, потому что я ему дорога. Или причина в другом, не знаю, но уж точно не в том, что он не воспринимает меня всерьёз. Я уверена в этом. И почему я такая упёртая? Что на меня так повлияло? Наверное, это всё из-за неустойчивой детской психики. Именно так я в дальнейшем объясняла своё состояние. Яна на это ничего не ответила, хотя даже тогда, в таком малолетнем возрасте, я понимала, что она хочет мне возразить, но позволить себе не может. Лишь погладила по голове, поцеловала в щёку, укрыла нас двоих пледом и включила МУЗ-ТВ, раздавая карты для игры в «дурака» — таким образом она пыталась заставить меня забыть об этом разговоре как можно скорее. Но я точно видела по глазам, что она ещё вернётся к нему, когда я стану чуть старше и буду слышать не только свои убеждения, зародившиеся непонятно по каким причинам. Но если сестра ушла в сторону, оставив свои советы до лучших времен, то Алёна всегда напоминала мне, где я, а где Виктор. Мы больше не дрались после неудачных пробежек по коридорам, хотя руки так и чесались пару раз дать подзатыльник — или ещё что похуже — моей нерадивой однокласснице. Зуб даю, она хотела того же самого. И наши перепалки оставались с самого детства и шли за нами до конца школы. Мы не менялись. Даже наш зомби-класс, как я его окрестила со всей искренностью, с годами никак не переменился. Мы взрослели, взрослел и Виктор, который был старше нас. Становился всё более умным и красивым, и Алёнка все сильнее пыталась задеть меня этим. — Мне жалко на тебя смотреть. Вокруг него вьются такие красивые девушки из богатых семей, а ты думаешь, что он посмотрит на тебя, — говорила она язвительно и крутилась рядом со мной уже не только по утрам. Ближе к концу девятого класса Алёна стала лезть ко мне, будто предчувствуя неладное. Ей больше не хватало времени перед учебным днём высказать всё, что она обо мне думает. После каждого звонка с урока она приближалась ко мне и начинала крутить свою заевшую шарманку. Иногда одноклассники поглядывали на нас с каким-то отвращением, будто бы мы та скандальная семейка, создающая слишком много помех их размеренной безучастности, да и учитель, сидевший за столом, тоже был не рад наблюдать за этими спорами; но, спустя неделю этих шумных разборок, все просто стали воспринимать их, как что-то само собой разумеющееся, и я осталась без защиты (которой, по существу, никогда и не было), принимая выпады Алёнки. Я не понимала, какое дело Зубровой до моих чувств, и вообще, что смешного она в них находила. Скажите мне, разве любовь — это смешно? Разве любящий человек не может получить хотя бы долю уважения за свои чувства? Особенно, когда они чисты, невинны и искренны? Наверное, я плохо понимаю этот мир, и дело даже не в Алёне, ведь есть люди, которые действительно высмеивают проявление любви у других людей, в особенности, когда их любовь невзаимна и имеет столь разные социальные статусы. А всё потому, что всем радостно от того, что другому человеку плохо. Что-то такое, вроде злорадства. Не только у детей так происходит, но и у взрослых тоже, ведь взрослый — это вчерашний ребёнок. — Завидуешь, что вокруг тебя не вьются красивые девушки? — хохотнула я. — Ну ты и дура, конечно — земля тебе пухом! — Пух у тебя в заднице, поняла? — я пихнула её от себя, но не так сильно, чтобы это не вылилось в очередную драку, просто она начинала вторгаться в моё личное пространство. Зуброва тихо выругалась и зло смотрела на меня. Но без ненависти. Как бы я её ни оскорбляла, она никогда не могла разозлиться на меня по-настоящему, и я не понимала почему. — У тебя не руки, а грабли! — Ого, какое оскорбление! У меня прям глаза запотели, — сыронизировала я, закатывая глаза. — Отвечая на твою первую фразу про то, что Виктор может на меня посмотреть, то отвечу тебе великодушно — ничего я не думаю, Зуброва. Я делаю то, что считаю нужным. Пока во мне есть уверенность и надежда, я продолжу двигаться дальше. — А ты уверена, что ты двигаешься дальше? — её язвительность мигом куда-то делась, на место пришла серьезность и напряженный взгляд. Я даже немного опешила от этого. — Я уверенна. Надежда и вера не может останавливать человека. Не может быть такого. Алёна изумленно уставилась на меня, явно пытаясь переварить эти фразы в своей голове, а я лишь пожала плечами, отворачиваясь от неё всем телом и присаживаясь за свою парту. — Солопина, Солопина, мне тебя жаль. Ты действительно дура. Не того ты любишь. — Не тебе приказывать, кого мне любить. Не знаю, как у тебя, но мои чувства не подвластны этому. Однако я не могу тебя ненавидеть, хоть ты и издеваешься надо мной постоянно, — она недоуменно посмотрела на меня, и я самодовольно улыбнулась. Мои слова несли в себе долю правды, но говорила я так лишь для того, чтобы она хотя бы сегодня отстала от меня. — Да-да, не удивляйся. Я правда не смогу тебя возненавидеть. На самом деле я и не сердилась вовсе, просто знай об этом. Когда твой помойный рот не несет оскорбления, а нравоучения насчет Виктора, то ты становишься похожей на мою сестру. Ты пытаешься изменить того, о ком волнуешься. Но как изменить человека, когда он этого не хочет? — Хэй, я о тебе не волнуюсь, окей? Да кто ты такая вообще?! — она пылко покраснела и слишком громко фыркнула. — Просто ты наивная! Мне тебя слишком жаль, и грех тебя не подстебнуть! Но я не настолько стерва, чтобы не открыть тебе глаза, знаешь ли. Ты должна быть мне благодарна, Солопина. Он живет сама знаешь где и сама знаешь с кем! Из очень богатого района и с очень богатыми людьми! Пропасть между его Лесной и между всеми нашими улицами — просто невообразима! Это надо было тебе понять еще в классе 6! И вообще, ты меня бесишь — всю жизнь только себя одну и слушаешь! Вон, даже сестра тебе говорит, а ты всё равно на своём тычешься! Не перевариваю таких, как ты! Надеюсь, после выпуска мы разойдёмся, и вообще, у меня не помойный рот! — Прерывая твой словесный понос, моя на голову больная одноклассница, хочу дополнить свой ответ, — её возмущению не было предела, Зуброва порывалась что-то высказать мне, но замолчала и продолжила слушать с невероятным для неё терпением. — Так вот, говоря об этом, может ты и права, — кивнула ей, — но сейчас я считаю, что всё идёт правильно. Для меня правильно. Это всё, что я хотела сказать. В тот момент я впервые заставила Алёну замолчать не своими обидными комментариями, а простыми словами. Впервые за всё это время мы мирно разошлись и за целый день не произнесли друг другу ни слова. И больше она ко мне не подходила. Лишь смотрела на меня долгими, изучающими взглядами, на которые мне было всегда плевать. Я продолжала мелькать перед глазами Виктора, махать ему приветливо рукой, подсаживаться в столовой, пока нет его одноклассников, и просить помощи в математике. Внедряться в его жизнь так навязчиво я не хотела, потому что хоть одну вещь да понимала — чувства чувствами, но он и его товарищи находятся на слишком большой высоте, и мне совершенно не хотелось портить его репутацию и саму его жизнь. Всё же, кому хочется быть навязчивым? Только дурам. Но мне не было дела до Алёны. До её резкого спокойствия тоже. На некоторое время я перестала задумываться о Викторе и зацикливаться на своей любви. А всё потому, что начались другие дела, от которых зависело кое-что самое важное в моей жизни — моё дальнейшее будущее.