i can resist anything but temptation

Выжимает максимум скорости из тачки, мчит по трассе, посылая к черту сигналы недовольных водителей, проносится на красный без страха отхватить штраф и, вздымая пыль, на нескольким меньшей скорости проезжает по песчаной дороге частного сектора. Жильцы особняков по соседству, старые знакомые, не особо против рева движка в половине первого ночью пятницы. Уверен: они скорее непринужденно махнут рукой, с фальшивой улыбкой на лице скажут, что спали и ни звука не слышали, нежели посмеют высказать недовольство. Мерзкие сошки, ничего тяжелее портфеля с деньгами в руках не державшие, перенявшие компанию по наследству и заправляющие ей с таким важным видом, словно пахали напропалую полжизни, а не родились с серебряной ложкой во рту. Тэхен ненавидит лживость и двуличность, манеру пресмыкаться, менять мнение на более выгодное, подавая все это под видом искренних дружеских отношений, потому сводит встречи с соседями к минимуму. Въезжает на территорию особняка, хлопая дверцей при выходе из машины, разминает шею и проходит к дому. Зол, он определенно зол. В доме крики: слышатся еще с порога, действуют на и без того раскалывающуюся голову, раздражают пуще прежнего, совсем не способствуя улучшению изначально отвратного состояния. Чимин, дорогой сводный братец, торопливо спускается по лестнице и застывает, так и не сойдя с последних ступеней, натыкаясь взглядом на альфу в холле. Он медлит, словно прикидывая вероятность того, что крайне редко появляющийся в стенах этого дома брат действительно здесь, стоит среди перевернутой вверх дном комнаты, приехав навестить родных, а не является плодом поехавшего воображения. Он вдруг срывается с места, подлетая к мужчине и обнимая, закидывая на него конечности и силой, с которой прижимается к телу, перекрывая обоим доступ к кислороду. Тэхен обнимает в ответ, глухо смеется в чужую макушку, снимает с себя омегу и ставит на ноги, все еще придерживая за талию, открывает рот, готовый задать вопрос, но замолкает, прослеживая за грозным взглядом парнишки. Тот смотрит на лестницу, где, растерявшись, в точности повторяя действия Чимина несколькими секундами ранее, замер Хосок. Хосок, одетый дорого, одетый со вкусом, с чуть завитыми темными волосами и цепочкой в ухе, с тонким, изящным, как и он сам в этом образе, браслетом на запястье. Хосок, приодевшийся явно не для того, чтобы за стаканом воды на кухню спуститься. Тэхен убирает руку с талии Чимина, похлопывая напоследок, и в несколько шагов пересекает комнату, старательно обходя валяющиеся кругом вещи. Погром устроили недавно, и, очевидно, постарались сами мальчики, ведь кроме них и прислуги, в жизни не решившейся бы и графин с водой переставить, в доме никого быть не может. Тэхен даже не берется думать о причине сия действия: поводов поссориться и выместить свою ярость на вещах у этих двоих в дефиците не окажется никогда. Он останавливается у подножия лестницы, устремляет взгляд в глаза старшему и кивает наверх, прося о разговоре наедине в его комнате; тот прекрасно понимает, но лишь усмехается в ответ, продолжая спускаться. Хосок ожидаемо шипит на преградившую путь выставленную тэхенову руку и вырывается, когда этой рукой второй прижимает к себе и удерживает, не позволяя выбраться из хватки. Все происходит за считанные секунды: обозленный ранее и изначально не собиравшийся терпеть выходки братьев, Тэхен подтаскивает старшего к дивану, бросая на ворох одежды без малейшей заботы об испорченном образе, взглядом указывает Чимину сесть рядом и останавливается перед ними. — Именно то, о чем я хотел поговорить, — Тэхен массирует переносицу, устало прикрывая глаза, и смотрит на недовольных братьев: оба на грани и из последних сил стараются не взорваться от возмущения, открывают и закрывают рты, остановленные мыслями о последствиях, но при одном-единственном взгляде альфы себя одергивают. — Отец в долгах, как в шелках, я пашу как проклятый в попытках исправить его ошибки, а все, что делаете вы, — сверкаете брендовыми шмотками и тратите последние деньги. Мне осточертело ваше поведение. Он тяжело дышит, переводит дух, размышляет, не перегнул ли палку: двое завывающих от обиды омег сейчас ни к чему. Но сидят те совсем не как предполагалось, и реакция их скорее обратна ожидаемой: Хосок хмурит брови и поджимает губы, очевидно, дожидаясь, пока младший уберется из дома, подобрав нравоучения и недовольства и выкинув из головы мысль вновь заявляться с подобным, а Чимин — всегда ластящийся, добрый, милый Чимин, сверкающий яркой улыбкой и щелочками-глазками, — ухмыляется, словно осознал необходимость данного разговора задолго до того, как терпение мужчины пошло трещинами, выглядит невероятно довольным и отчего-то самоуверенным; неожиданно упирается локтями в колени, корпусом подается вперед и тихо, абсолютно спокойно произносит: — Расслабься, Тэхен, он на полпути к тому, чтобы лечь под богатенького альфу: без гроша точно не останется.

***

Никогда прежде с такой неземной скоростью одни эмоции не сменяли другие, никогда прежде он не ощущал себя до краев наполненным самыми разными оттенками боли. Ярость, отвращение, гнев, страх, разочарование, горечь, отчаяние — все это сплошное ничего в сравнении с пустотой, сковавшей тело, поселившейся прямо там, слева в грудине, в момент, когда слова брата коснулись слуха: острыми иглами вонзились в сердце, искололи, пронизали насквозь, оставили кровоточить; его, обездвиженного, бросили на холодный пол и заставили давиться кровью и болью. На ватных ногах он едва добирается до машины, едва попадает в замок зажигания трясущимися в руках ключами, едва выруливает со двора треклятого особняка, едва противится желанию вернуться и посмотреть ему в глаза. Лживые клятвы, произнесенные сбивчивым шепотом слова от самого сердца — те самые, на которые долго решался, те самые, для уверенности в которых потребовалось несколько лет бесконечной, бескорыстной любви, ласки, заботы, — все всплывает в голове, проносится эхом его голоса, вмиг опротивевшего. Тэхен сжимает до побеления костяшек руль, плюет на дрожащие руки, не слушающиеся его совершенно, на растрепавшиеся волосы, лезущие в глаза, на стоящие в глазах слезы: непрошеные, обжигающие, катящиеся без остановки по щекам, размазывающие осевшую на лице пыль и оставляющие темные разводы, размывающие картинку впереди, огни превращающие в нечеткие пятна, а трассу — в картину, на которую в сердцах брызнули водой, позволяя краскам смешиваться, границам стираться, силуэтам превращаться в единое нечто. Он слышит сбоку сигнал, перестает трястись в беззвучной истерике, утирает рукавом белоснежной рубашки разводы на щеках, смахивает с глаз слезы и принимается за управление, черт знает как выруливая с шоссе, съезжая на обочину и, по остановке, с силой ударяя по рулю несколько раз в слепой надежде, что поможет. Не помогает. Ничерта не поможет. Он успокоится только в случае, если вернется в ненавистное место и приложит пару раз затылком о деревянную поверхность, если сожмет напряженными пальцами чужую челюсть и слижет с омытых алым губ кровь, если упьется чужими страданиями и, взглянув в цвета ночи глаза, увидит раскаяние. Он успокоится, когда услышит сквозящий виной голос и узнает причины, поймет, какого черта потянуло раздвигать ноги перед другим.

***

Плевать, сколько неудобств он доставит сейчас ненавистному Чон Чонгуку: чем больше, тем лучше. Жмет на значок, отправляя сообщение о срочной встрече завтрашним утром. Плевать, сколько и какой важности встреч тому придется отменить, дабы примчать с другого конца страны на собрание для троих; он упоминает одно-единственное имя, тем самым гарантируя присутствие извечного врага в собственном кабинете через жалкие несколько часов, а сейчас, раздеваясь на ходу, позволяет louis vuitton упасть на пол и валится на кровать, совершенно обессилевший и опустошенный.

***

Откровенно дерьмовое, но излюбленное, вовеки не способное изжить себя занятие, пронесшееся сквозь года со школьных лет, — досадить друг другу при любом удобном случае, словесно или на деле; он отчего-то не чувствует себя лучше, заставив Чонгука преодолеть непреодолимое, появиться в кабинете минута в минуту, выглядя как всегда безупречно, но, что более важно, — прибежав, словно пес, по первому зову. Стоило только упомянуть милого братца, такого невинного, такого неприступного и преданного с его клятвенными речами, слетающими с пропитанных ядом губ. Тэхен ощущает себя настоящим дураком: он не позволял себе сеять сомнения, чуя на своем омеге запах заклятого врага и спихивая на глупую ревность, он позволял водить за нос и соглашался, предполагая, что новые украшения — определенно личная прихоть, а походы в ресторан с инкогнито — не больше, чем встречи со старыми знакомыми, скрытые от лишних глаз лишь потому, что он — член семьи, возглавляющей пятерку влиятельнейших семей страны. Но вот он, Чон Чонгук, здесь, сидит в его в кабинете, примчавший тотчас, стоило речи зайти про небезызвестного омегу, удерживает маску безразличия и мечется взглядом от непомерно спокойного Тэхена к двери, где вот-вот должен появиться он. Чонгук не зеленый пацан, захлебывающийся любовью к какой-то там омежке, он — преемник главы второй по влиятельности семьи в Корее: пальцем поведи, и кто угодно в ногах, на коленях и далее по списку; но Хосок, подаривший ему всего-то ужин в ресторане и позволивший только лишь подвезти до дома, взял чем-то невероятным, неземным, не поддающимся объяснению, поставил на колени самого дьявола, ничего при этом не сделав. О какой гордости могла идти речь, когда его брат вызывал на разговор о нем же? О какой гордости могла идти речь, когда надежды — то, что так упорно гнал от себя Чон Чонгук, трезво оценивая ситуацию каждый раз, — поселились в сердце, грели теплом каждую минуту на пути в Сеул, к тому, кто взял верх без особых усилий. Дверная ручка поворачивается, и Чонгук железными цепями зверя приковывает, веля не дергаться. Нельзя. Нельзя выказывать, как много он значит, на что ради него готов. И без того слабину дал, примчав, как только позвали. Тэхен, сидящий лицом к двери, за эмоциями старшего следит и ни одну не упускает: и как запахи мигом улавливает, и как по спине сидящего узнает, и как неприятно становится, когда брат по нему равнодушным взглядом мажет. От такого Тэхена не по себе, непривычно от него вместо ласки безразличие получать. Свое место понимает мгновенно: не мешкая прямиком к хозяину кабинета проходит, аккурат сбоку встает, лица не теряет, когда Тэхен, которому ауры твердой самоуверенности и превосходства мало становится, на себя дергает и на колено сажает, руки на бедрах оставляя. Хосок на гостя не смотрит, но взгляд его, по лицу гуляющий, ощущает, краем глаза плечи напряженные замечает, брови, к переносице сдвинутые, и руки, телефон из одной в другую перенимающие. — Насколько крепки ваши кровные узы, — подмечает наконец, смотря в глаза младшему Киму; осознает свое положение, чувствует, что на пороховой бочке сидит, огнем играется, но позволяет уголку губ приподняться. Тэхен абсолютно не ощущает себя задетым, не чувствует острой нужды ответить на чонгуков выпад; он спокоен, ему более чем комфортно на своей территории, в своем кабинете своего здания, со своим омегой в руках. Враг кажется мелким, ничего не значащим в сравнении с ним, статным и грозным, совершенно точно знающим, каково превосходство на вкус. Некоторое время Чонгук буравит взглядом братьев, вдоволь рассматривая вблизи желаемого, безрезультатно пытаясь с лица эмоции считать: Хосок себя прекрасно контролирует, на коленях брата ерзает лишь для того, чтобы поближе к широкой груди прильнуть и плечи расслабленно опустить, ощутить чужое тепло. Он — омега в обществе двух альф, слабый пол, вот только и положение его устойчивее, и контроль над собой в разы легче дается. Он на потуги мужчин смотрит и усмехается: напряжение между ними ощущает на физическом уровне, об искры при столкновении взглядов почти обжигается. Тэхен позволяет тишине властвовать порядка полутора минут, а после, придерживая брата, придвигается к столу, наклоняется, папку достает и с грохотом перед гостем кладет. Хосок подскакивает от того, с какой силой и характерно громким звуком младший закрывает ящик, но успокаивается, чувствуя на бедре поглаживания теплой ладонью. Чонгук себя пересиливает, пролистывает документы и, не найдя, за что зацепиться, вскидывает брови, смотря на Кима исподлобья. Последний учтиво объясняет про землю, ради сделки на которую они сегодня собрались; повествование мерным голосом прерывается громким фальшивым чоновым смехом. — Ты заставил пригнать с другого конца страны, устроил представление, и все это ради клочка земли? — Какие-то проблемы? — усмехается Тэхен и подается вперед, точно копируя действия сидящего напротив. Они всматриваются в темноту зрачков друг друга, меряясь кошмарами, таящимися в ней. Желваки гуляют на скулах, брови сведены, и Хосок, находящийся буквально меж двух огней, в самом центре поля боя, вскакивает, наплевав, что он тут лишь для акцента на превосходство одной из сторон, интерьер мебели, этакая красная тряпка для быка: сиди и глаза мозоль. Чонгук всего-то успевает поднять руку с выставленным указательным пальцем и открыть рот в желании бросить очередную ядовитую фразу извечному врагу прямиком в лицо, находясь на расстоянии жалких сорока сантиметров, дабы быть полностью уверенным, что сообщение достигнет адресата, окажется услышанным, как обоих отпрянуть друг от друга заставляет срывающийся голос старшего: — Довольно, чертовы Хэтфилды и Маккои! Мне поперек горла ваша пикировка! Хосок понимает, что план пошел крахом в тот самый момент, когда настырный, сующий нос куда не надо Чимин в попытках вырваться на очко вперед в своей бессмысленной игре с равным счетом не нашел ничего лучше, как доложить братцу обо всем, что известно, пав в глазах окончательно; сейчас, в тот самый момент, когда суждения подтверждаются, остается только закрывать глаза и сдерживать ярость, сжимая челюсть до скрипа зубов. Он шипит на потянувшегося следом Тэхена, грозно смотря в глаза, и приказывает даже не думать подниматься с места. Хватает Чонгука за руку, кивая на дверь, и из последних сил держится, чтобы не крикнуть на брата, тут же подорвавшегося и оказавшегося рядом. «Сейчас же сядь на место» — не своим голосом произносит он и выдергивает из хватки руку, толкая Чона на выход и с хлопком закрывая дверь прямо перед носом оставшегося в кабинете Тэхена. — Убирайся, — задушенно шепчет он и смотрит снизу вверх в глаза. — Убирайся к чертям и забудь про мою семью. Чонгук ему противен: противен оттого, что воспользовался чистыми, непорочными чувствами сводного брата, дабы подобраться к нему, противен оттого, что пошел на шантаж ради жалкого ужина, ничтожного часа наедине, противен оттого, что использовал и продолжает использовать любую, даже самую мизерную возможность увидеться и всеми силами выказывает младшему Киму, что имеет хоть какие-то отношения с омегами его семьи. Чимин, этот всецело отдающийся чувствам, ищущий, на кого направить свою нерастраченную нежность, парень спит и видит себя рядом с Чон Чонгуком, выслуживается перед Тэхеном в надежде получить добро на союз с врагом и всеми силами пытается отомстить Хосоку, не по своей воле оказавшемуся преградой для их с Чонгуком счастья. Хосоку брата жаль: тот тонет в любви к человеку, попросту его использующему, и не понимает, на кого на самом деле наметил курс Чонгук. У Чимина в любви произошла осечка, но сей факт он упорно не замечает, избегает действительности, свято веря, что это что-либо поправит. Эти двое, каждый по-своему, Хосоку опротивели: они стоят на пути их с Тэхеном мирного и тихого счастья, только и поджидая, когда кто-то из них споткнется. Хосоку плевать глубоко, что подумает общество, союз пяти семей, способный общими силами за подобное стереть с лица Земли всю семью независимо от занимаемой ею ступени в иерархии, и даже отец, имеющий полное право изгнать. Тэхену плевать настолько же: он владеет девяноста процентами акций, является вступившим в права наследником и действующим главой компании, — словом, независимым от каких бы то ни было факторов управляющим лицом, вольным хоть всю жизнь провести вне брака; иначе говоря, никого и волновать не должно, какая степень родства у него с человеком, греющим его постель. Они вместе через огонь, воду и медные трубы, они через подростковые замашки и ссоры изо дня в день, они через взаимные претензии и ругань темными ночами, они через глубокие обиды и залечивание друг другу ран, оставленных всяким, кто пожелает. Они вместе надолго, пока не осточертеют в край, пока не исполосуют сердца и души, пока не прочувствуют, что нахождение рядом доставляет физическую и душевную боль. — У тебя две минуты на объяснение или вылетишь следом. Заходя обратно в кабинет и наблюдая сброшенные на пол в порыве ярости вещи, он ничего лояльнее не ожидает. Ни о каком спокойствии речи идти не может: эта тема для обоих больная, она изначально табу, никоим образом, ни под каким предлогом подниматься не может; оба условия знают и давно дали согласие, следуют им беспрекословно, мысли не допуская об ином. И пусть Тэхен — воробей не стреляный, старший уверен, что тот пошлет все к чертям, стоит сейчас оступиться. Хосок плюет на то, что Тэхен способен руки чужие с себя скинуть и оттолкнуть с силой, невзирая на хрупкость, плюет на то, что ненавистным для брата стал, плюет, что он может не только из дома, но и из семьи выкинуть, если в ближайшее время достойных подобного поведения объяснений не получит. Знает, как пылко, безмерно, до боли в груди его любят, но собственное благополучие, собственные принципы и гордость младшему важнее: он доверяет сполна, всего себя отдает, сердце из груди вырывает и в чужие руки вкладывает с немой мольбой на устах сохранить, сберечь, но предательства, как бы сильно ни любил, простить не сможет, озлобится, очерствеет, дыру в груди наскоро залает и никого близко более подпустить не посмеет. Тэхен, тот уверен, любит единожды, доверяет единожды, посвящает всего себя человеку единократно, неспособный предательство принять. И разбить его, такого преданного, верного, покорного, такого любящего без конца, — разрушить стержень человеческий, который собрать обратно, конечно, получится, но останется он уродливым, корявым, с проломами и дырами, с заплатами и швами. Хосок плюет, первым делом бросаясь к брату и обнимая, так яростно сжимая чужое тело в руках, будто вместе летят в бездну, будто не держаться за него сейчас — все равно что руку осознанно отпустить и покинуть навсегда, держа в голове мысль, что мог остаться рядом, что мог достигнуть другого исхода. Он прижимается мокрым носом к шее, жмется ближе, наплевав на то, что не чувствует тепло чужих рук, так и не поднятых, свисающих безвольно вдоль тела, всхлипывает и обнимает, обнимает. И, отстраняясь, смотрит в глаза, натыкаясь на пустоту: глубокую, сбивающую с ног, обдающую шквалом боли. Настоящей промерзлой человеческой боли. Он не тратит времени на формулирование связных предложений, не заботится, как много позволяет заикаться, запинаться и скакать с мысли на мысль, остервенело выдает всю правду, галимую, сплошную, без заботы не сболтнуть лишнего; отчаянно цепляется за возлюбленного, дергая на эмоциях переплетенными пальцами из стороны в сторону, свободной левой рукой поглаживая щеку и внимательно-внимательно следя за тем, чтобы ему смотрели в глаза, чтобы не смели отводить взгляд, чтобы не допускали мысли о неискренности. Он плюет на стремительно катящиеся по щекам слезы, тараторит про Чонгука, с которым встретился лишь для того, чтобы пригрозить и попросить прекратить лезть в чужое счастье, оставить попытки завладеть им, перестать использовать наивного Чимина, слишком влюбленного и ослепленного своей любовью для того, чтобы понять, как мерзко поступает с ним объект воздыхания, как нагло использует для достижения собственных целей. Тэхен сжимает челюсть, порываясь догнать ненавистного партнера и отомстить за каждый отвратительный поступок, но Хосок преданно смотрит в глаза и вразумляет, что того не стоит, не позволяет руки марать. И Тэхен оседает на пол, сжимая любимого в своих руках, прижимая к себе заходящееся дрожью тело, умоляя простить, шепча как зачарованный о чувствах, о том, как сильно любит и боится потерять. Они сидят на холодном полу в обнимку, наплевав на звонки и дерганье ручки кабинета, наплевав на неотложные дела и ждущих в приемной партнеров, ведь за все перенесенное вполне достойны нескольких минут, посвященных исключительно друг другу. Тэхен целует с чувством, отчаянно, поглаживая щеки омеги, утирая большими пальцами разводы слез на мягкой коже, сцеловывая влагу с висков и водя носом по линии челюсти. Тэхен переплетает пальцы, проходясь по костяшкам обоих сухими губами, рисует на чужом предплечье круги большим пальцем и понимает, как больно защемило в груди от мысли, что любимого мог потерять. Он жмурится до боли в веках, к себе родное тело прижимает и шепчет-шепчет-шепчет, что никогда, ни за что и ни под каким предлогом не отпустит, следом в бездну канет, лишь бы не без него. Хосок отчаянно твердит, что не позволит, и со вселенской тоской осознает: он готов на что угодно, лишь бы вновь с подобным не сталкиваться.