i can resist anything but temptation

Они не говорят о мно́гом. Например, о том, почему Тэхен, не зная Хосока ни минуты, бросается спасать его ценой собственной жизни, или почему ведет чужака в свой дом ㅡ единственное место, где он может чувствовать себя в комфорте и безопасности в этом безумном мире, в место, с которым связано так много воспоминаний ㅡ событий, произошедших в пределах этого глухого забора за годы после катастрофы. Ведь дело далеко не в том, что в нынешней ситуации выжившие не ставят вопроса, сто́ит ли спасать человека. Или о том, почему Хосок доверяет незнакомцу, взявшемуся из ниоткуда, поведшему его невесть куда окольными путями в обставленный со всех сторон двор и запершему изнутри собственного дома. Ведь дело далеко не в том, что у Хосока не было выбора. Они не говорят о том, как долго Хосок сможет пробыть в этом доме, прежде чем Тэхен посчитает его задержку наглостью и поспешит выпроводить в реальный мир, или о том, почему он показывает гостю все на территории дома, словно исключает возможность того, что тот не задержится надолго. Они не говорят о том, что совсем скоро после знакомства начинают вместе охотиться (Тэхен правда пытается держаться на расстоянии, когда они тренируют стрелковые навыки на склоне за городом и Хосок, перед которым стоит задача научиться попадать в головы ходячих, до смешного нелепо управляется с луком, но все идет крахом, и он подходит сзади, направляя его руки и в полной мере осознавая, почему не стоит быть так близко) и сидеть в полуденное время на широких ветвях дерева во дворе дома в попытках поймать сигналы с других баз (Хосок правда пытается быть полезным, но вся его задача состоит в вычеркивании на листе бумаги тех радиоволн, в ответ на которых слышны одни только помехи, пока Тэхен с каждой новой чертой все сильнее опускает руки и по итогу едва не ударяет по антенне ㅡ каждый раз Хосок только-только успевает перехватывать его занесенную в ударе руку и долго смотрит в глаза, пока чужая хватка не ослабевает). Не говорят и о том, что постепенно они перестают спать спинами друг к другу на единственном в доме жутко неудобном диване, о том, что по утрам теперь вместе чистят зубы вековыми щетками и зубным порошком такой же давности, о том, что проводят вечера на кухне, как в первый день их знакомства, ㅡ деля одну на двоих кружку горячего чая и разговаривая о прошлом, пока за плотно сдвинутыми ставнями вовсю распевают цикады. Постепенно они приходят к тому, что Хосоку уже не обязательно спрашивать, нужно ли помочь Тэхену перевязать бинты перед сном и можно ли воспользоваться плитой, чтобы сделать отвар из сушеной ромашки, собранной на соседском участке, а Тэхену не обязательно узнавать, пообедают они вместе или по отдельности и присоединится ли Хосок к тренировке по метанию ножей. Постепенно они становятся ближе, и общий быт, который в былые времена нередко портил отношения между людьми, сближает их донельзя. Они становятся друзьями ㅡ да, пожалуй, это можно так назвать, несмотря на то, что их непрестанно сталкивает единственная в доме кровать: Хосок неоднократно просыпается обнятым со спины и сам не редит ненароком закинуть ногу во сне. Для них становится привычным просыпаться среди ночи из-за того, что они, слипшиеся воедино, попросту не могут находиться близко из-за жара тел, и едва не скидывать друг друга на пол. И Хосок правда игнорирует тэхеновы стояки по утрам и тщательно старается скрывать свои, но они, черт возьми, взрослые люди, оторванные от мира, ㅡ даже если и был хоть кто-то живой помимо них в этом городе, вряд ли он поспешил бы решить их неочевидную проблему. К тому же, в их мире идет за привычку пренебрегать формальностями. Хосоку, откровенно говоря, надоедает просыпаться на несколько минут раньше Тэхена, только чтобы подрочить в туалете на воспоминания, как ночами он прижимается к его бедру и неосознанно ластится. Поэтому, в очередное солнечное утро, когда свет едва пробивается сквозь темные ставни, а в комнате ужасно душно и жарко, проснувшись от нехватки воздуха, он твердо решает, что сделает что-то с напряжением между ними. Но сначала, конечно, получит разрядку в туалете. И только он предпринимает попытку высвободиться из чужих объятий, как понимает, что ему не хватает воздуха не из-за духоты в комнате: Тэхен, прижавшийся к нему сзади и тяжело сопящий на ухо, удерживает его шею в захвате, мирно подложив кисть этой же руки второму под голову, словно ничего не происходит. Случайно или нет, Хосоку плевать: его буквально душат сгибом локтя, уперевшись в поясницу стояком, и у него слишком давно не было похожего пробуждения. Живот сводит приятной судорогой. Не то чтобы у него прослеживались наклонности, но сзади находится возбужденный Тэхен ㅡ красивый, сильный, давно никем не тронутый, вдвое шире в плечах и, судя по ощущениям в районе таза, не только в плечах. И он буквально тяжело дышит Хосоку на ухо, словно во сне видит такое, от чего можно едва ли не постанывать. От этих мыслей еще не открывший глаза Хосок заламывает брови и непроизвольно совершает движения бедрами вверх-вниз, потеревшись о толщину Тэхена; все нутро его разом срывается вниз, куда-то в район желудка, когда удерживающая его шею рука, ослабив хватку, скользит по торсу до живота, только чтобы, задрав футболку и поцарапав ногтями кожу, задержаться на нем на несколько секунд, а потом, сжав хосоков правый бок, прижать его грудью к дивану и навалиться сверху. ㅡ Хосок-и, ㅡ хриплым, глубоким ото сна голосом неразборчиво шепчет еще не проснувшийся Тэхен в загривок и трется стояком о пижамные штаны Хосока. Собственный член, зажатый меж телом и диваном, ощущается болезненно. Хосок замирает, наслаждаясь ощущением широкой горячей ладони, сжимающей его талию, и весом крупного тела, вдавливающего в мягкую поверхность. Но когда в течение нескольких секунд не следует дальнейших действий, а ему сильно ㅡ действительно сильно ㅡ требуется продолжение, он заводит руку за спину, поддевает дрожащими пальцами резинку своих пижамных штанов и, едва располагая возможностью двигаться под тяжестью чужого тела, приспускает их. Кожа покрывается мурашками от ощущения холода, что совершенно контрастирует с жаром раскрасневшихся щек. Не отводя руки, Хосок тянется к паху Тэхена. Он всерьез намеревается освободить его член из штанов и направить в себя, будучи совершенно не подготовленным и ни капли не растянутым спустя столько времени отсутствия партнера. Он возбужден, мозг отвергает рациональность, хочется кончить, и это срывает крышу. Но когда Хосок почти касается его, Тэхен рычит на ухо что-то неразборчивое и, уткнувшись носом в сгиб шеи, прикусывает кожу плеча. ㅡ Не будь таким, Хосок, ㅡ шепчет он грубовато-нежным голосом и, перехватив чужую зависшую в воздухе руку, сжимает за запястья и просовывает обе их руки под грудь нижнего. Тэхен смещается, оказавшись стояком аккурат промеж оголенных ягодиц и, не снимая своих штанов, начинает потираться. Трение через слой мягкой ткани заводит Хосока, ведь он все еще чувствует твердость тэхенова члена, а спустя несколько секунд ㅡ и нечто мокрое на ткани в районе головки ㅡ выделяется предэякулят. Тэхен, все еще лишь наполовину проснувшийся и действующий больше на инстинктах, позволяет Хосоку чувствовать себя укрытым жарким чужим телом и одновременно совершенно голым ㅡ особенно в том месте, где собственная пижама из-за глубоких, неторопливых движений с каждым движением задирается все выше, оголяя изогнутую спину. Ощущающий себя неспособным что-либо сделать, Хосок скулит, и для Тэхена это означает, что он близок ㅡ он получает разряды тока и в районе ягодиц, и в районе паха, когда трется раскрасневшейся головкой о сбившееся жесткое покрывало под собственным телом. Потому Тэхен приподнимается, жадными глазами глядя на то, как выглядит поднятая в немой просьбе хосокова задница, опускает свои штаны и, размазывая выделившуюся смазку по ложбинке меж ягодиц, начинает водить головкой по кольцу мышц. Оно то сжимается, то разжимается ㅡ ровно так же сокращаются мышцы внизу живота младшего, но он оттягивает момент, получая неимоверное удовольствие от вида под собой. Наконец, перестает дразниться, слегка входя влажной головкой. Он знает, что Хосок сейчас невероятно тугой и не сможет принять и половины, ㅡ к тому же, никто не подумал о том, чтобы на крайний случай подготовить смазку или хотя бы ее альтернативу, ㅡ поэтому проскальзывает в нутро насколько может пару раз, пока Хосок не скулит, поджимая на ногах пальцы, а потом выходит и, ухватившись широкими ладонями за ягодицы, сжимает так, чтобы они покрывали погруженный в ложбинку член. Хосок стонет и пытается что-то выговорить, но Тэхен полностью увлечен тем, что скользит по его тесноте, даже не входя, всего лишь потираясь. Он двигается вверх-вниз, удерживая парня за бедра и создавая для себя максимальную узость, и старательно отгоняет мысли о том, насколько чувствительным может быть Хосок, если войти в него на самом деле. Он позволяет себе кончить на хосоковы ягодицы и поясницу, когда видит, как тот жмурит глаза и прогибается телом, завершая первым. Около минуты они не меняют положения, оставаясь в тех же позах, тяжело дышащие, словно марафоновцы. Краснощекий, с дорожками соленых слез, Хосок утыкается носом в подушку, прошептав что-то о том, что это было хорошо. Тэхен усмехается и оставляет на чужих лопатках поцелуй; несмотря на негу, охватившую его после, он все еще остается настолько невыспавшимся, что валится сверху, размазывая собственное семя. Они обязательно поговорят обо всем позже. А пока ему требуется осознать, что это все-таки произошло.

***

Никто не разменивается на объяснения. Это происходит естественно, словно случается изо дня в день: Хосок выбирается из-под тяжести чужого тела, приводит себя в порядок и идет на кухню, чтобы прикинуть, на сколько еще им хватит пропитания. Он сооружает завтрак из травяного отвара и ореховой пасты, просроченной на пару месяцев. Всего пара месяцев ㅡ удача. Впрочем, в их реальности уже никто не обращает внимания на цифры. Тэхен, избавившийся от последствий того, что происходило между ними пару часов назад, присоединяется позже. Он широко улыбается и позволяет поцеловать себя в макушку, потрепав длинные волосы. Наконец они чувствуют себя так, словно все находится на своих местах. Тэхен помнит каждый момент, когда ощущал переполняющее его счастье; в реалиях нынешнего мира у него почти не осталось повода для радости. Впервые с момента катастрофы улыбка на его лице появилась спустя две недели. Все это время он скитался по району дома друзей, у которых гостил, совершенно не понимая, куда податься ㅡ они, его единственные знакомые в столице, работали в государственных учреждениях, а потому подверглись нападению со стороны зараженных в первые же дни, так что Тэхен просто принял как должное, что на третий день домой не вернулся друг детства, а на шестой ㅡ его супруга; отсиживаться в доме, где каждый уголок напоминал о том, что неделю назад внутри стен разносились заливистый смех и слова воспоминаний о детстве, теперь пустовавшем, было невозможно. Рано или поздно продукты должны были закончиться, ему в любом случае пришлось бы выйти за пределы района. И он пошел, вооружившись дубинкой и складным отцовским ножом, подаренным на шестнадцатилетие. Он пробирался к ближайшим маркетам, в каждом из них натыкаясь на людей, бездумно хватавших с перекошенных полок все, что попадется под руку. На улице царил хаос: одни, кучкуясь, перебежками добирались до метро, выпрыгивая из окон офисов на голый асфальт, вторые, доверху нагрузив пикапы, выцеживали с бензоколонок последние капли топлива и жали на газ в попытках поскорее покинуть город. В тот день он впервые столкнулся с зараженным: затаившийся за одной из машин на пустовавшей дороге, тот бросился на него с неистовой яростью. Тэхен не знал, как быть, ㅡ  зомби он видел только по телевизору ㅡ  и, поистине растерявшись, даже не вспомнил о слабых точках тварей. Дубинка, которую все это время парень держал при себе, оказалась бесполезна в руках человека, не умеющего с ней управляться. Ему помог Арно́ ㅡ афрофранцуз, вылетевший из ближайшего дома с битой наперевес. Он разнес голову зараженного, не моргнув и глазом, ㅡ Тэхен находился в смятении и не знал, кого стоит бояться сильнее: ходячих или людей. Но когда тот, утерев с лица брызги крови, протянул руку, помогая встать, в нем зародилось доверие. Арно был человеком, перед которым Тэхен до последнего считал себя обязанным жизнью: он помог ему в тот день, помогал и следующие два года. Арно показал, как выживать в новом, полном опасностей мире: привел в лагерь, что развернула община верующих на территории теперь уже никому не нужного госпиталя, где они вдвоем обрели пристанище на ближайшее время, обучил всему, что умеет сам ㅡ управляться с холодным оружием, стрелять из лука, выслеживать зараженных, отправляться на вылазки в места любой дальности, вскрывать замки домов и складов и избегать бандитов ㅡ группировки их стали появляться через полгода после катастрофы. В это же время начали происходить стычки между жителями общины: верующие, уповавшие на благословение господне, все чаще стали допускать гонения на мужчин, защищавших их все это время; защитников стали упрекать в использовании оружия под предлогом греха, и это начинало походить на сумасшествие. В конце концов, Арно не выдержал: он твердо решил, что покинет общину и обоснуется в одном из заброшенных дворов. К счастью или к сожалению, пустующих домов теперь было неприлично много. «Приспособимся», ㅡ говорил Арно Тэхену, ставшему ему ближайшим другом, и он доверился. Вместе они покинули общину и вышли в открытый мир, совершенно не понимая, что делать дальше. Следующая череда моментов, вызывавших в Тэхене улыбку, была напрямую связана с жизнью с Арно ㅡ тогда, когда они, сменив три разных места ночлега, спустя полтора месяца скитаний наконец нашли этот дом ㅡ совершенно безопасный и обнесенный глухим забором, словно хозяин готовился наперед; тогда, когда обнаружили склад в сорока минутах ходьбы от района, где обосновались, ㅡ он был почти разграблен, но все еще не окончательно пуст, потому парни постепенно переносили упаковки с провизией в надежное место; тогда, когда в одном из особняков на отшибе города в гараже богача, очевидно, спешно покинувшего пределы столицы в первые же дни, нашли арсенал с охотничьими ружьями и боеприпасами к ним. И пусть Арно всегда учил, что холодное оружие надежнее и долговечнее, никто из них не знал, как повернется жизнь, поэтому боевое оснащение также оказалось распределено по дому и их тайникам на территории города. Арно в принципе вызывал у Тэхена улыбку ㅡ большой парень, научивший его жизни, всегда умел поддержать шуткой или историей. Вместе они нашли для себя постоянный ночлег, вместе установили на территории дома вышку, а после подключили к ней радио, вместе соорудили мишень для метания ножей и тренировкок по стрельбе из лука, вместе же воспитали и похоронили... Улыбка Тэхена погасает, и он вновь касается подушечками пальцев шрама на щеке. Он уже давно зажил, но рана все еще болит. Или это болит его тоскующее сердце? Хосок неразборчиво бубнит под нос о том, что не мешало бы выбраться в город: продукты на исходе, тетива лука стерлась и требует замены. На него, стоящего у плиты и грузящего планами на день, словно они пожилая пара, имеющая в своем запасе все время мира, можно было только смеяться. Но Тэхен молчит, и лицо его хранит далеко не веселый вид. ㅡ Я мог бы сходить до тайника завтра, ㅡ начинает он, не будучи уверенным, что понял, к чему ведет Хосок. Его сомнения подтверждаются, когда последний говорит, что мог бы составить компанию. Тэхен сжимает губы и качает головой. ㅡ Это не обсуждается, Хосок. ㅡ Но почему нет? ㅡ поворачиваются к нему. Хосок выглядел бы мило с кухонной лопаткой в руках и в его висящей на плечах футболке, если бы на его лице не прослеживалось раздражения. Тэхен тяжело вздыхает. ㅡ Мы уже говорили об этом. Ты можешь не справиться. Твоя стрельба из лука все еще недостаточно хороша, я не могу быть уверенным, что ты сможешь защитить себя в случае чего. Твои навыки ближнего боя по-прежнему страдают, это слишком опасно, ㅡ Хосок вскидывает голову, чтобы возразить, но Тэхен повышает голос, давая понять, что не закончил. ㅡ Нет, мы не возьмем оружие. Придется идти через центр, на звуки стрельбы тут же сбегутся ходячие или кто похуже. Услышь меня, Хосок. Я не могу так рисковать. ㅡ Иди к черту, Тэхен. Рано или поздно я все равно выйду за пределы этих стен, ㅡ заводится Хосок. Он положил много сил на то, чтобы натренировать свои навыки. В конце концов, ему стоит хотя бы понять, насколько все серьезно: все их тренировки безызменно заканчивались флиртом, и ничего дельного в конечном итоге не выходило. Отсутствие реального опыта ближнего боя ощущалось как неполноценность. ㅡ Так почему мне не начать с малого? Я устал отправлять тебя в город одного и прятаться здесь, как трус, постоянно переживая, что ты не вернешься. Я не оплошаю. Больше нет. Моя единственная ошибка стоила мне слишком дорого. ㅡ А теперь ты хочешь, чтобы на твоем месте оказался я? Хосок молчит. Ему неприятно то, как Тэхен выворачивает разговор, но еще неприятнее факт, что он сам вспомнил этот случай. Он никогда не признает правоту Тэхена, но в глубине души понимает его позицию: никто не заслуживает оказаться единственным выжившим среди окружения и жить с этой ношей до скончания дней. Он понимает нежелание Тэхена идти на такие риски. В конце концов, они последнее, что есть друг у друга. Со дня смерти отца и друга его жизнь взяла крутой вираж. Если бы не Тэхен, он не стоял бы здесь, совершенно возмущенный его излишней опекой. Тем не менее, весь день сидеть как на иголках и ждать, пока Тэхен вернется с вылазки, гадая, все ли с ним в порядке, было невыносимо. Теперь же, когда между ними четко установилась связь, он и вовсе сойдет с ума, если позволит ему рисковать своей жизнью за двоих. Тэхен выбирается из-за стола, приближается и огибает ладонями хосоково лицо, оглаживая большими пальцами щеки и поднимая лицо на себя. Он смотрит в упрямые глаза напротив и искренне не понимает, почему Хосоку так не терпится попасть в неприятности. ㅡ Я прошу тебя, ㅡ тихо произносит Хосок. Его шепот заставляет сердце Тэхена щемить от боли. Он никогда не простит себе, если с ними что-то случится. Тэхен склоняет хосокову голову себе на грудь и обнимает, шумно втягивая воздух. Пальцы трясутся, когда он прижимает его к себе за плечи, как самое дорогое, что у него есть. Но ведь Хосок и есть единственное, что у него осталось.

***

И все-таки это происходит. До тайника они идут плотиной: переходят через заросший кустарниками мост, полный проржавевших машин, разграбленных фургонов и вскрытых трейлеров, в которых некогда люди пересекали города. На подходе к центру руины города оставляют в сердце Хосока след тоски: никогда ранее он видел такой пустоши и не слышал такой тишины, даже если небоскребы по-прежнему возвышались над ними каменными гигантами, укрывая в тени, ветряки, как и ранее, гнали лопастями ветер и билборды, расставленные вдоль улочек, так и пестрели рекламой фильмов, выходивших на экраны в последние дни прежней жизни; поменялось лишь то, что со временем постеры выгорели на солнце и конструкция щитов проломилась в некоторых местах. Хосоку это было чуждо. Они редко оказывались вблизи центра города, опасаясь толп зараженных, заседавших в магазинах и основывавших там свои гнезда, ㅡ отец всегда вел в обход, а лучший друг его в этом поддерживал. Хосоку же оставалось только соглашаться: он умело управлялся с ружьем и дробовиком, но никогда ㅡ с арбалетом или холодным оружием, потому, ссылаясь на то, что арсенал конечен, отец делал все, чтобы сберечь патроны. В пределах центра оба слышат шум, потому принимают решение затаиться за витриной магазина, не спеша показываться на глаза и лезть на рожон. Они, очевидно, не одни. На расстоянии пары кварталов слышатся выстрелы, а значит, поблизости находятся бандиты ㅡ за исключением этой касты, в округе не было никого, кто стал бы пускать бесценные в это время пули в молоко, ради одной только забавы. Хуже всего было то, что под прицелом находились отнюдь не зараженные. Даже в условиях, когда действенным ходом выступала взаимовыручка, люди воевали друг с другом. Тэхен морщится. Раньше, когда он передвигался по городу в одиночку, нередко случалось натыкаться на них, разгуливающих по улицам так жеманно, словно они принадлежали им. Впрочем, это было похоже на правду. Почти все те, кто въезжал в город в попытках найти здесь пристанище, так или иначе сталкивались с бандитами и спешили унести ноги. Центр не представляется им интересным: они выбирают этот путь лишь потому, что он короче всех, а Тэхен, все годы после катастрофы не покидавший пределов города, знает здесь каждый закуток. Поэтому, переведя дух и выждав удобный момент, они проскальзывают в переулок и перемахивают через сетку, а после пробираются по разваленному на груды кирпичей первому этажу больницы, где на месте выбитых окон располагаются скрывающие от лишних глаз порванные выцветшие знамена. Запыхавшиеся к моменту прибытия, они наконец поднимаются на крышу. Хосок переводит дух и, оглядевшись, поднимает брови. Склад, о котором говорил Тэхен, на самом деле оказывается небольшим домиком на крыше высотки. Укрыть здесь припасы было неплохой задумкой: домик совершенно неприметен и кажется лишь частью чердака, такой же, как и сотни других вокруг. В былые времена люди поднимались на крыши, чтобы хоть одним глазом взглянуть на город свысока. Теперь же они служили достойными наблюдательными пунктами. К тому же, за годы после катастрофы было редкостью увидеть крышу, не поросшую травой и невысокими кустарниками. Это место не было исключением: лоза покрывала правую часть стены, чем делала строение еще неприметнее. Привыкший к нагрузкам, Тэхен восстанавливает дыхание первым. Висящие на двери замки оказываются сняты; Хосок удерживается от порыва раскритиковать наивность Тэхена, вправду считающего, что стоит хранить припасы при такой весьма сомнительной защите. Через запыленные треснутые окна крохотных размеров кое-где пробиваются лучи предзакатного солнца: они падают на прикрытые брезентом коробки с провизией и ㅡ Хосок искренне удивляется, издалека заметив непокрытые сверху упаковки патронов, ㅡ боеприпасами. Тэхен торопит остановившегося с интересом гостя и спешит закрыть дверь. Теперь они оказываются в тишине в помещении, темнота которого разбавляется лишь толикой света с витающими в воздухе частицами пыли. Пахнет затхлостью. Но Хосок ощущает себя здесь в безопасности. Управляются быстро. Тэхен, вооружившись фонариком, сортирует продукты по сроку годности. Хосок занимается проверкой патронов: он искренне поражается, представляя, сколько вылазок совершил Тэхен, чтобы найти, собрать и доставить все это сюда. Велика вероятность, что он занимался этим в период, когда выживших уже остался крохотный процент и все улицы заполонили ходячие. Смеркалось. Хосок так увлекается просматриванием патронов, что не замечает, как Тэхен укладывает необходимые вещи в рюкзак и присаживается на пыльный стол, оставляя в своем списке дел лишь одну задачу: наблюдать за занятием, в котором Хосок разбирается с особым удовольствием. Лишь тогда, когда со стороны западной части города раздается сирена, последний едва не подскакивает и опасливо оборачивается. Тэхен спокоен. ㅡ Нас заметили? ㅡ спрашивает так тихо, словно за дверью подслушивают. Тэхен усмехается. ㅡ Все в порядке. Бандиты делают так, чтобы твари сбежались на звук. Видимо, они ввязались в серьезную бойню и проигрывают ходячим кускам мяса. Хосок по-прежнему удивлен, но принимает это за знак и решает, что наступило время выдвигаться в обратный путь. Он поднимается с колен, отряхивается и закидывает на плечо лямку рюкзака, довольно улыбаясь, планируя провести весь сегодняшний вечер, прочищая добытые на складе ружья. Тэхен просматривает, чист ли путь, через окна и приоткрытую дверь. В момент, когда раздается щелчок последнего на двери замка, Хосок поправляет рюкзак, и что-то звенит. Тэхен недоумевающе смотрит на него, но тут же переводит взгляд на задний план, где в выбитых окнах высотки напротив высматривает свет фонаря, и приказывает Хосоку спрятаться за балку. Некоторое время они сидят в тесном закутке между домиком на крыше и соседствующей с ним широкой кирпичной трубой: глаза Хосока огромные и испуганные, но Тэхен в полуприсяде прижимает его ближе и закрывает тем самым большую часть чужого тела. Добираются без происшествий, хотя пару раз натыкаются на стаи рыскающих по земле ходячих.

***

Тэхен отправляется в кладовку, чтобы разложить по полкам добытую провизию, оставляя Хосока, посвятившего все свое внимание находке, сидящим на полу в окружении оружия. Прежде чем уйти, он пару раз шутит над тягой партнера к огнестрелу и смеется над поступающими в свой адрес угрозами надрать зад в технике стрельбы. Шурша упаковками в тесном помещении при тусклом свете лампы, он думает о том, что Хосок, по правде, не так плох в бою. Не его вина в том, что он родился на ферме и учился охоте, где точно оказался бы бесполезным клинок. Не его вина в том, что он не сумел быстро приспособиться к моменту, когда источники питания в их местности сошли на нет и пришлось, вооружившись до зубов, отправиться на опасную территорию города в поисках лавок, где в закромах оставались хоть какие-то товары. Как не его вина и в том, что каждая их тренировка превращалась в смешки и заигрывания, убивая всякий настрой. Тэхен видел, каков Хосок в критической ситуации ㅡ не в той, когда он не мог вымолвить и слова, скованный по рукам и ногам осознанием, что остался на этом свете совсем один, а в той, когда вблизи их глухого забора ошивались ходячие, которых было необходимо устранить, чтобы они не среагировали на звуки, доносящиеся с территории, и не устроили переполох. В отцовском ружье, не тронутом с того рокового дня, оставалось порядка восьми патронов. Он сориентировался за пару минут: спрыгнул с дерева, сидя на котором и заметил зомби, аккуратной поступью добрался до прихожей, снял с крючка запылившееся ружье и, проверив обойму, вернулся на место слежки. Тэхен до одури испугался, когда услышал выстрелы. Он вылетел из дома, уже собираясь броситься на помощь, но заметил напряженного, сосредоточенного Хосока, державшего прицел на троих тварей, шатающихся на расстоянии пары домов от них. Хосоку не часто удавалось показать, как многому он научился у отца. Их тихий район, в который редкий раз забредали ходячие, был безопасным. И лишь иногда возникали подобные ситуации, решение которых Тэхен полностью вверял в его руки. Тэхен улыбается. И все-таки им есть чему друг у друга поучиться. Он заканчивает и, подхватив лампу, возвращается в комнату с мыслью позвать партнера на кухню, заварить чай по их незыблемой традиции. Но того не оказывается ни в комнате, ни на кухне, ни в ванной. Стоял глубокий вечер, темнота переходила к той грани, когда на небосводе словно по чьему-то велению зажигались и ярко мерцали звезды. Иногда они оставляли ставни кухни открытыми: именно в такие моменты оба имели роскошь полюбоваться созвездиями, абсолютно проваливая попытки вспомнить их нераспространенные названия, которые краем глаза видели в книжке, читаемой несколько дней подряд из-за сущей скуки. Прошлый хозяин этого дома, должно быть, увлекался астрономией, иначе к чему в гостиной целая полка книжного шкафа была отведена под энциклопедии и справочники, а в углу подоконника на треноге располагался невысокий запылившийся телескоп. ㅡ Тэхен-и, ㅡ доносится со стороны улицы, и желудок его ухает вниз. Страх и липкая тревожность охватывают все тело. Тэхен осторожными шагами добирается до окна, приоткрывая ставни: там, в правой части территории дома, коленями на траве сидит Хосок. Он улыбается и держит в руках что-то подозрительно похожее на.. ошейник. ㅡ Где ты это взял? ㅡ начинает Тэхен, как только, выдохнув, выходит на территорию и встает в паре шагов от него. Хосок понимает, чем вызваны нотки тревожности в чужом голосе, но ласково улыбается. ㅡ Не ругайся. Ошейник пылился на складе, словно ненужная вещь. Я не думаю, что твой друг оценил бы такое обращение с памятными вещами. Тэхен грустно усмехается и присаживается на траву рядом с Хосоком. Он перенимает из рук ошейник и безмолвно поражается тому, насколько же парень наблюдательный. Хочется снова прикоснуться к шраму. Впрочем, теперь уже бежать не от чего: Хосок и без его объяснений понял, почему на территории средь пустоты вдруг лежит небольшой камень, так бережно обходимый за версту. Тэхен не любит говорить о прошлом, но не сомневается, что по его поведению Хосок уже состроил картину в голове. И все же, это ㅡ один из лучших периодов его жизни после катастрофы. Возможно, стоит разделить это знание. ㅡ Его звали Бруклин, ㅡ говорит Тэхен и поглаживает потрепанную строчку на материале ошейника. Хосок молчит, и лишь его внимательный взгляд позволяет сопротивляться кому в горле. ㅡ Мы с Арно нашли его спустя год после катастрофы. Тогда уже не было ни выживших, ни общин. Люди становились одиночками. Этот пес.. мы нашли его на мосту, лежащим рядом с телом хозяина. Он без конца козырял его и скулил.. боже, Хосок, как же он скулил... Хосок не понимает. Он не видел животных с момента, когда начались первые вспышки вируса среди людей. Собственная скотина начала хилеть, звери бежали из близлежащих лесов подальше от человека. Он подползает к Тэхену, не зная, как уместно оказать ему поддержку. По языку тела последнего становится понятно, что прикосновения и близость сейчас были нужны меньше всего: он подтянул ноги к груди и обнял их, оперевшись подбородком о колени и уткнувшись взглядом в лежащий на земле ошейник. ㅡ Неделю, ㅡ вздыхает Тэхен. ㅡ Целую неделю мы изо дня в день возвращались на этот мост и звали с нами. Он согласился, уже когда тело хозяина начало гнить на солнце. Нам потребовалось порядка месяца, чтобы он абстрагировался и бросил попытки покинуть пределы территории. Тогда здесь было не так спокойно, а Бруклин, завидев ходячих, тут же срывался на лай. Быть может, эта часть жизни Тэхена была более личной, чем дружба с Арно. ㅡ Мы как могли пытались уберечь его. Арно даже научил парня не подавать голос, когда кто-то был вблизи дома. Но Бруклин всегда помнил, что сделали с его хозяином ходячие. Через год он все-таки вырвался и набросился на тварь. А теперь он... Хосок смотрит на землю, но ему не нужно поднимать взгляда, чтобы убедиться в том, что Тэхен прожигает взглядом камень. Только сейчас Хосок осознает, что не только он потерял свою семью. Когда-то у Тэхена тоже были родители ㅡ быть может, это еще труднее, находиться в другом городе в тот момент, когда в мире начинается полный хаос, и не иметь возможности ни связаться, ни преодолеть тысячи километров, чтобы вновь оказаться рядом, ㅡ и друг, и даже верный пес, что во времена катастрофы было невиданной редкостью. А сейчас были только они: сидящие на покрытой росой траве, сквозь шум в ушах слушающие стрекот неумолкаемых цикад, погруженные в мысли о прошлом ㅡ о том, что когда-то, просто имея рядом близких, они были самыми счастливыми на всем свете. А сейчас обречены прятаться за стенами в практически пустом городе и лишь бережно перебирать воспоминания, которые еще не утеряла память. ㅡ Немыслимо, правда? ㅡ тихо произносит Тэхен, уложившись щекой на колени и смотря Хосоку, вдруг выдернутому из мыслей, в глаза. ㅡ Несколько месяцев назад мы знать не знали о существовании друг друга, лишь жили в этой клетке, ожидая, что приподнесет судьба. А сейчас мы... «А сейчас мы сидим здесь и делимся самым сокровенным», ㅡ продолжает про себя Хосок, но вслух не говорит, лишь всхлипывает, осознавая, как они живут последние месяцы. Мог ли он предугадать, что отец будет с ним не всегда? Что так скоро погибнет столь недостойной смертью на его глазах? Мог ли он представить, что где-то вдалеке его ждет встреча с Тэхеном? С тем Тэхеном, рядом с которым он найдет ощущение безопасности в этом чертовом мире, несправедливом и жестоком? Мог ли он подумать, что Тэхен когда-либо откроется ему настолько, чтобы рассказывать истории шрамов? А ведь шрамов этих, на их телах и душах, не счесть, пусть и прожили они всего ничего... ㅡ Даже если захочешь уйти... ㅡ вновь начинает Тэхен. ㅡ Пообещай... Его отчаянная просьба утопает в складках хосоковой футболки: старший обнимает так сильно, словно без этого они перестанут дышать. Быть может, намокшая от слез футболка, закрытые на ночь ставни и разбитые вдребезги сердца, непокорно продолжающие биться напротив друг друга вопреки всем сложностям, ㅡ не такая высокая плата за возможность держаться за другого человека, если за спиной никого нет?