Мой Северный Италия

Все это случилось потому, что Франция снова сцепился с Англией. Кажется, Франция что-то ляпнул про его кухню, или наоборот, Артур ехидно прошелся по его воспроизводящей функции, и уже потом Франция добавил про волшебные галюны… Одним словом, конгресс завершился очередной потасовкой, и пока Германия и Америка (первый — раздраженно, последний — с геройским видом) отрывали их друг от друга и выставляли вон, Италия поднял с ковра потерянную кем-то большую серую книгу. «Что же это такое, ве-е?» — заинтересовался он и с любопытством открыл первую страницу… — А куда делся Италия? Снова сбежал в буфет? — недовольно уточнил слегка потрепанный Германия, возвращаясь на свое место и привычно отыскивая глазами бесшабашного паренька. — Ваше предположение, Германия-сан, вполне может оказаться истинным, — деликатно кивнул Япония. — Я, в свою очередь, осмелюсь предположить, что столь быстрое исчезновение могло быть связано с внезапным чувством голода, столь свойственным Северному Италии… — Хорошо, я думаю, мы можем продолжить и без него, — неохотно согласился Германия — разумеется, толку от Италии не было никакого, но его присутствие почему-то было всегда приятным и даже необходимым… — Итак, на чем мы остановились?

…

— Веее, так это военный дневник Германии! Как же хорошо, что он попал в руки мне, а не Америке или Франции! — в это время радовался Италия. — Я думаю, Дойцу не обидится, если я немножечко почитаю? Я, может быть, даже пойму его военную тактику и смогу чем-нибудь помочь… А то он давно мне ничего не рассказывает… Италия счастливо заулыбался, читая запись о том, как он готовил ужин в кухне Германии, благодарно хлюпнул носом, вспоминая, как Дойцу приходилось спасать его от Англии, Франции и Болгарии, и, отложив дневник, погрузился в сладостные мечты. Его Германия самый лучший, самый сильный и самый добрый — лучшего друга не бывает на целом свете! Еще он очень красивый — особенно, когда улыбается и краснеет на каждую вполне невинную шутку… А когда Германия недоволен, между бровями у него пролегает складка, и ее хочется разгладить и обвести пальцем точеные черты… И еще к нему так тепло прижиматься ночью — конечно, Германия возмущается, но никогда особо не возражает… Какая жалость, что он ничего не может для него сделать — то, что он может, Дойцу, кажется, не нужно… Но Германия все равно любит его и о нем заботится! Неохотно вырвавшись из мечты, Италия принялся читать дальше. Он слегка погрустнел, вспоминая, как хотел вторгнуться в Египет, но следующая запись заставила его широко открыть глаза — и тотчас опустить их в пол. «…И даже после этого, каждый раз, как Италия влипал в неприятности, я бегал по всему миру, пытаясь его спасти. Но… я на пределе. Этот идиот… Он делает пасту в пустыне, и его побеждают люди, использующие стрелы. Он просто чертовски слаб! И в довершение всего, мне приходится всегда за ним прибирать! К черту! Я не могу больше этого выносить! Пусть кто-нибудь другой будет его нянькой!» — гласил дневник. Глаза Италии сами собой наполнились слезами, и он сердито сморгнул их, осторожно закрывая дневник и почти неосознанно гладя его по корешку. Вот еще — не хватало только тут разрыдаться! Что сказать — ведь Германия во всем прав. Он, Италия, рассеянный, глупый и бесполезный. И совсем никому не нужный — наверное, это его судьба. А, и еще он любит устраивать творческий беспорядок… И вообще — конечно, он идиот. Но… Италия крепко прижал к себе серую тетрадь и закрыл глаза — разумеется, все «но» он придумал сам. Германия добросердечно терпел его, и, чувствуя за него ответственность, часто действовал в ущерб своим интересам. А должен был? Нет, разумеется, он не должен… — А я не знал, — каким-то не своим голосом произнес Италия. — Я не думал, что ему ТАК со мной тяжело… «А о чем я вообще думал? — не щадя себя, вопросил он, призывая себя к ответу. — Я никогда не думал о том, что чувствует Германия… Я думал, что мы любим друг друга… почему всегда в это охотно веришь? Правда, я-то его люблю, но… если бы он сразу сказал мне прямо… Я просто сидел у него на шее… И мне было хорошо. Конечно же, хорошо…»

…

— Италия, быстро вставай, мы проспали тренировку! — зевая и потягиваясь, провозгласил Германия, неохотно входя в гостиную и одновременно пытаясь убедить себя в том, что вчерашняя бессонница была связана только с переутомлением, а совсем не с тем, что ночью к нему не жался Венециано. Германия ощущал смутное беспокойство — вчера вечером Италия вообще вел себя очень странно, и в итоге почему-то ушел спать на диван в гостиной… Не дай Бог, парнишка простудился — Германия каждый раз не находил себе места, беспокоясь за хрупкое здоровье Северного Италии. — Италия! Куда ты запропастился? — недовольно проворчал он, заглядывая в кухню, в кладовую, и наконец, в ванную. — Неужели сбежал куда-то… Стоп, что… — до Германии внезапно дошло, что изменилось в его квартире — на вешалке в ванной не висели пять полотенец Италии, и даже в стаканчике одиноко стояла единственная зубная щетка. — ИТАЛИЯ! — немедленно рявкнул он, словно смерч, влетая в гостиную — диван был аккуратно застелен, обычно заваленный одеждой стул сиротливо стоял у столика, на котором не валялся привычный десяток книг и журналов… — Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку! — гулким эхом прозвучал голосок часовой кукушки в пустой квартире. — Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку! — Я, черт возьми, НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЮ! — прорычал Людвиг, бросаясь к своему телефону. «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети» — трудолюбиво доложил электронный голос, и Германия, тяжело вздохнув, почти упал на диван, потирая сразу занывшие виски. Всю эту ночь Германия почему-то не мог заснуть — он ворочался с боку на бок, и даже достал второе одеяло, но ему было холодно, неудобно, и что-то слегка саднило в его груди… Лишь под утро ему приснился хороший, просто чудесный сон, в котором Италия, склонившись к нему, нежно целовал его в щеки и осторожно сжимал ладонь — почему-то совсем замерзшими пальцами… Германии так не хотелось просыпаться, что он первые в жизни проспал будильник, а вот теперь… Германия неловко провел рукой по поверхности покрывала, смахнул невидимые пылинки, и тут же услышал шорох — на пол с дивана упала вчетверо сложенная бумажка. — Это еще что? — буркнул Германия, и судорожно сглотнул, прочитав первое предложение. «Я больше не буду твоим союзником. Я никогда к тебе больше не подойду, а если встречу, то буду делать вид, что мы незнакомы. Не звони мне, не пиши и не приезжай — я все равно не отвечу и не открою. У меня все будет хорошо, так что не чувствуй себя обязанным. Если я тебе зачем-нибудь понадоблюсь — не трогай меня, а обращайся к моему боссу. Я так решил. И ты ни в чем не виноват. Кстати, сосиски у тебя мерзкие». — ЧТО?! — завопил Германия в полный голос, да так, что в буфете и книжных шкафах зазвенели стекла. — ИТА-ААААА-ЛИИИИ-ЯЯЯЯ! Вряд ли его голос донесся бы до Рима, но если бы Германия был даже под окнами особняка Италии, тот все равно бы ни за что его не услышал — пытаясь поесть, он молча сверлил глазами любимую баварскую сосиску, с большим трудом сдерживая слезы. Около него лежала стопка белых листов бумаги — черновики записок, которые он, убегая, унес с собой. «Дойцу, любимый, я не хочу быть для тебя обу… — гласила верхняя из них, неожиданно обрываясь в расплывшееся чернильное пятно. «Я слишком сильно тебя люблю…»