Мой Северный Италия

— Германия, я ведь прошу тебя! — Франция серьезно посмотрел на Байльшмидта и отвел взгляд. — Неужели тебе сложно? Это не такая большая сумма. — Да, мне сложно, — сухо ответил ему Германия. — Я не собираюсь сообщать руководству моей страны ни о каком займе. Наше положение на мировом рынке недостаточно устойчивое, чтобы разбрасываться деньгами — и это не говоря о том, что ты никогда не возвращаешь свои долги. Ты безответственная и хитрая страна, и я слишком хорошо знаю твое реальное отношение. У тебя все? Тогда извини, у меня дела. Германия был недоволен всем миром сразу. Противный Феличиано никак не хотел выходить из его головы, он плохо спал, и ему потребовалось заполнить целую кипу бумаг, чтобы отправить в Италию доверенные эскизы, а теперь еще Франция, назначивший официальную встречу, упорно упрашивал его поговорить с канцлером о государственном займе. — Пожалуйста, Германия. — Я же сказал — ты НИЧЕГО не получишь! — начал свирепеть Людвиг, ударяя кулаком по столу. — Послушай, я не намерен растрачивать свое время на ни к чему не приводящие разговоры!  Собирайся, и пошел вон, чтоб я больше тебя не видел! — А я-то считал, что весной люди становятся добрее, — начал Франция почему-то вкрадчивым голосом. — Весна — это пора любви, и все вокруг цветет и благоухает… — Прекрати компостировать мне мозги своими извращениями! — вспыхнул Германия, почему-то снова думая про Северного Италию. Весна в Венеции… весна рядом с Венециано… — А в России скоро Парад Победы, — безмятежно продолжил Франция, великолепно зная, что давит в больное место. — Старые воины с медалями придут на Красную площадь… Сколько лет прошло, а русские до сих пор празднуют этот день. Девятое мая… победа над нацистами… Каждая семья потеряла мужа, брата или отца… Тысячи людей умерли от голода в Ленинграде… Знаешь, Германия, я был там. Санкт-Петербург очень красивый город… Это город царя Петра, который, говорят, с почетом приглашал немецких мастеровых. Ваня говорил мне про немецкую слободу… А тогда… Вы подписали, кажется, договор о ненападении? Россия до сих пор помнит, как плакали его сестры… — Прекрати… — с трудом выдавил Германия, бледнея, словно вершина горы Цугшпице. — Франция, перестань, не надо… — И мы тоже были там, рядом с ними. Весь мир был рядом — весь мир страдал, — продолжил Франция, многозначительно улыбаясь. — И это был ты, и виноват в этом был ты один. Конечно, теперь эта история замалчивается, но ты все помнишь, Германия, жестокая родина нацизма. Ты думаешь, что с той поры ты значительно изменился? Нет, ты, воплощение страны, по-прежнему злобный, беспринципный меркантильный ублюдок, которого никто не любил и никогда в жизни не полюбит. Мне больше ничего от тебя не нужно. Оставайся со своими бездушными машинами — им-то все равно, что у тебя нет сердца… Германия молча сидел, уронив голову на руки. При любых других обстоятельствах Франция уже получил бы от него в морду, и уже ехал на скорой помощи с переломом носа, а возможно, и всех конечностей, но теперь… Нет, он не забыл и никогда не забудет этого…  — Неужели я действительно никому не нужен? — чуть слышно прошептал Людвиг. Измученный бессонницей и бесконечными мыслями об Италии, он внезапно подумал, что Франция, вероятно, прав — у него нет сердца. Он прекрасно отлаженная, бесчувственная машина, машина зла, неспособная на любовь. И неужели… неужели Италия бросил его потому, что больше не смог его выносить?.. Внезапно Германия вспомнил все — каждый свой крик и каждую слезинку Феличиано. Он пару раз даже поднимал на него руку! На него, на своего Италию… А ведь даже ТОГДА Италия был около него… Избитый, израненный Италия был единственным, кто пришел к нему после Второй Мировой Войны… «Это был не ты, Дойцу, это был Гитлер. Ты не мог ничего с этим сделать. Я знаю, что ты был против, что тебе было больно…» Пожалуй, только благодаря Италии Германия тогда не сошел с ума — он слишком хорошо помнил ежечасные мысли о позорном самоубийстве… Но Италия оставался с ним, и — единственный в целом мире — верил в раскаяние и муки Германии. И вот теперь даже он… Германия полузадушено застонал, закрывая лицо руками.

…

— Мать твою, Запад, ну какого хрена ты ТАК напился? — деловито поинтересовался Гилберт, с неодобрением глядя на лежащую на диване тушку своего брата. — Меня никто не любит, — объяснил Германия, глотая вторую таблетку от тошноты. — Я никому не нужен. — Ну нифига себе — вот привезешь домой это пьяное создание, а оно тебя тут же и оскорбляет! — хмыкнул Пруссия, открывая бутылку пива. — А где Италия? Я-то думал, он опять будет охать над тобой, как курочка над цыпленком… Великий Я вот принес тебе похмелиться, но, по-моему, тебе уже явно хватит. — С чего это он должен? — буркнул Германия, скрывая пылающие щеки и сжимая руками горячие виски. Все его тело буквально раскалывалось от боли. До чего же ему плохо — как после десяти пулевых ранений, вот только на фронте он был бы смельчаком и героем, а вот теперь… Боже, как же ему хочется увидеть сейчас Италию… Может, все-таки ему не стоило пить? Горе почему-то все выплывало и выплывало… — С чего это? — переспросил Гилберт. — А ничего, Запад, что это мы с Италией обычно выискиваем тебя по пивнушкам? Парень квохчет, как молодая женушка: «Ах, бедный Дойцу, как же ему плохо! Я укрою его одеялком и поцелую в лобик! Сокровище мое, я приготовил тебе бульончик!» — с откровенной завистью сказал он, с усмешкой глядя на распростертое тело брата. — Ты вообще слышал себя сегодня? Рыдал в голос, признавался ему в любви, просил у Фели за все прощения… Говорил, что жить без него не можешь — эх, жалко, я забыл дома диктофон! Германия мучительно покраснел. Головная боль мешала адекватно воспринимать действительность, но память услужливо подкинула ему яркие подтверждения словам брата. Вообще-то он достаточно редко напивался до подобного состояния, но Италия… Людвиг снова ощутил теплую ладонь у себя на лбу, почувствовал запах бульона с итальянскими травами и услышал тихий и мягкий голос… «Дойцу, подвинься, я лучше посплю с тобой — вдруг тебе станет плохо, а потом расскажешь, что у тебя случилось…» Он просто не замечал и не ценил этого… Что же, поделом. Какой же он идиот! И... как ему жить теперь без Италии? — Италия всегда говорил мне, что я хороший, — хрипло начал Германия, приваливаясь к стене. — Даже в конце Второй Мировой. Даже тогда, когда меня ненавидел целый мир. Он всегда был рядом со мной. Я думал, что он не нужен мне, но я ошибался и лгал себе… Я ничего не замечал и ничего не видел. А теперь, когда он ушел, я вижу, что вся моя жизнь — это и есть он, я думаю о нем каждую минуту. Я не знаю, как буду жить без него дальше… Наверное, я в самом деле зверь, и Италия просто устал терпеть… А я думал, что устал я… — А кто говорил мне, что Италия шумный, бестолковый и бесполезный? — Гилберт со странным упоением слушал монолог брата, приканчивая бутылку. — Шумный… бестолковый… и бесполезный, — почти прошептал Германия. — Но я бы все отдал, чтобы попросить у него прощения… Я… я люблю его… и всегда любил… — Ящик пива — и я его приведу, — предложил Пруссия, ухмыляясь во всю ширину своего величия. — Могу даже принести — он в соседней комнате, правит твои проекты… — ИТАЛИЯ?! — позабыв про все, Людвиг резко вскочил и рванулся по коридору. Неужели… А если... Но тогда же… — Эй, Запад, на ящик пива ты уже согласился! — донесся ему вслед голос Величайшего из всех Пруссий.

…

— Италия… Италия… ИТАЛИЯ!!! — завопил Людвиг настолько безумным голосом, что бедный Феличиано вздрогнул и случайно поставил синюю кляксу на эскиз будущего театра. — Веее, Дойцу, не злись, я сейчас уйду! — грустно всхлипнув, ответил он, глядя на Германию жалобными глазами. — Меня Пруссия сюда притащил насильно… — Я… Ит… Италия! — почувствовав, что ему не хватает слов, Людвиг покрепче притиснул к себе Феличиано и зарылся носом в его растрепанную макушку. — Дойцу… — пискнул Италия, глядя на него широко распахнутыми глазами. — Прости меня, Италия, — едва слышно прошептал Людвиг. — Я сам не знал, как сильно ты мне нужен, как сильно дорог… — Я тебе нужен? Правда? — глаза Италии засияли так, что в комнате стало куда светлее. — Но ведь ты же написал, что больше не можешь меня выносить и не хочешь быть моей нянькой… Германии показалось, что солнце за окном сверкающими стрелами ворвалось в комнату — неужели Италия просто думал… Да ведь он тогда… Получается, он ушел только для того, чтобы… — Италия! — выдохнул он, дрожащей рукой касаясь его щеки. — Так это из-за моего дневника ты решил… — Веее! Конечно! — удивленно ответил Феличиано, не понимая, что происходит. — Прости меня, Италия… Я написал в сердцах… Я… я просто был зол, — но… но у меня… в-вроде как было время все хорошо обдумать, — Германия покраснел, но собравшись с силами, мужественно выдал: — Да, ты мне очень нужен, потому что… я… я… Италия, я… тебя л… л… л... — Он тебя любит, и жить без тебя не может, и предлагает здесь же заключить брак, — с удовольствием помог Пруссия, с ухмылочкой появляясь на пороге маленькой комнаты. — Ой, Дойцу! — счастливо выдохнул Италия, недолго думая, обнимая его за шею. — Это правда? Ты меня любишь? — Ммм… ддддд… д-д… — Брат интересуется, куда ты хочешь в свадебное путешествие! — объяснил Пруссия, хлопая его по плечу. — Не забудь, ты должен мне ящик пива, молодожен!

…

— Байльшмидт, это была великолепная идея! — восхитился герр Майер, почти забывая обычное немецкое хладнокровие. — Этот фонтан преобразит наш театр и сделает его истинным символом Берлина! Какое оригинальное и талантливое решение! Германия улыбнулся, внутренне гордясь своим личным деятелем искусства — вот, что придумал сделать Феличиано из упавшей случайно кляксы! — Благодарю вас, ну, а теперь, раз вам это так хорошо удается… — герр Майер начальнически улыбнулся и торжественно вручил Германию пудовую папку разных эскизов. «Италиииия…» — взмолился про себя Людвиг.

…

— На, забирай, — хмуро велел Швейцария, протягивая Италии небольшой документ. — Это бессрочный пропуск на мою территорию, и скажи спасибо моей сестре. Только благодарить будешь не ближе, чем с расстояния двух с половиной метров! — Спасибо, Швейцария! — восхитился Феличиано. — Вее, я знал, что на самом деле ты очень добрый и очень милый! — Замолчи. И передай Германии, чтобы он позаботился о звукоизоляции — Лихтенштейн еще слишком маленькая, чтобы слышать ваши ночные бдения… — Веее, ладно, мы постараемся! А то Германия о-очень шумный, особенно когда я… — ИТАЛИЯ!!! — на заднем плане завопил Людвиг.