Мой Северный Италия

Людвиг Байльшмидт в десятый раз повернулся на другой бок и бросил недовольный взгляд на часы, которые показывали, что недавно пробило два. Доев остатки пиццы, он еще раз заглянул в холодильник в надежде, что туда внезапно телепортируется что-нибудь новое, тяжело вздохнул и медленно побрел спать. На душе у него скребли сразу все лохматые кошки Греции. Вот если бы рядом с ним сейчас был Феличиано… Иногда Людвигу казалось, что у паренька была волшебная способность сотворять что-нибудь вкусное почти из пустого места, а какие блюда он готовил ему по праздникам… Чего только стоила его курочка в пиве — кто бы мог подумать, что из случайно забытой банки… «Я что, сам не умею варить сосиски? — резко прервал свои размышления Германия. — Я, вообще-то, всегда неплохо умел готовить, и нечего вспоминать этого неблагодарного идиота из-за такой ерунды!» Германия опять тяжело вздохнул. Квартира по-прежнему казалась пустой и гулкой — а ведь обычно Италия заполнял все комнаты музыкой, шумом, веселым смехом… И он, Людвиг, всегда ругался и требовал тишины… Ну так вот она, тишина — получите и распишитесь! Германия сурово свел брови, готовясь вести борьбу со своими мыслями: Феличиано все время пролезал в них, игнорируя все старания хозяина — помимо воли он слышал его голос и видел медовые, теплые-теплые глаза и искреннюю улыбку… Утром у проспавшего Германии не было времени как следует проанализировать ситуацию, а на работе ему пришлось срочно заниматься делами, но вечером, после отбоя, мысли набросились на него тяжелой мучительной вереницей. Поначалу Людвиг всерьез не переживал - он был почти уверен, что уход с чемоданами и записка были лишь следствием взбалмошного нрава его Италии. Он также предполагал, что к этому приложили руку Романо или хотя бы Англия — хотя в таких случаях простодушный Италия несся к нему, забыв обо всем. Германию всегда трогала искренность Феличиано — никаких задних мыслей, никакого притворства… Каким все-таки нужно было быть правдивым и добрым человеком, чтобы так легко говорить все, что приходит в голову… Весь день Людвиг прождал звонка, письма или хотя бы записки с объяснениями, и когда на работе наконец-то зазвонил телефон, он, забыв про обычное спокойствие, рванулся к аппарату и сорвал трубку, не замечая изумленных взглядов своих коллег. К сожалению, это звонил лишь Франция — с сообщением, что завтрашняя встреча должна быть перенесена на час позже… а ведь обычно Италия, даже обидевшись на него, через полчаса снова лез к нему целоваться… Германия испустил еще один тяжелейший вздох. Вместе с осознанием, что Италия в самом деле решил уйти, к Людвигу пришли обида и раздражение. Да ведь Италия всегда жил у него в доме, и каждый день пел ему песню о том, как же он доволен и счастлив! А он, Германия… Он же все делал для этого балбеса — заботился о нем, постоянно вытаскивал из всех неприятностей, и тратил на него время даже в ущерб интересам своей страны! Более того, он всегда потакал всем его желаниям, и ходил вместе с ним во всякие кино, театры, гулял с ним в парке… И вдруг вот так — без суда и следствия! Пожалуйте — он решил уйти! Каким местом он, интересно, думал? Германия нахмурился и снова повернулся на другой бок, вслушиваясь в мерное тиканье часов. Сон все не шел к нему, и в голову почему-то лезли совершенно неподобающие картинки. Италия, бросающийся к нему на шею, Италия, встречающий его с фронта, Италия, жмущийся к нему, когда они под ливнем возвращались домой из парка… Глупый. Бесполезный. Неблагодарный. Да как же он все-таки смел уйти?! Сначала Людвигу показалось, что в комнате слишком холодно, и он вытащил из ящика большой плед, но под пледом не стало ни уютнее, ни теплее. Это было более, чем странно — даже когда они с Италией спали в палатке (а порой и на голой земле), оба прекрасно высыпались… Италия так радовался этим ночевкам в парке, и смотрел на него сияющими глазами… Германия встряхнул головой, отгоняя воспоминания — вот еще, нашел время думать про этого неблагодарного идиота! Германия встал и включил обогреватель, но тогда в комнате сделалось слишком жарко, и он снова зачем-то подумал об Италии — да, иногда рядом с ним ему было жарковато… Феличиано всегда горячо обнимал его, а ночью, забираясь к нему в постель… Щеки Людвига немедленно запылали — вот только подобных мыслей ему недоставало теперь, когда этот противный парень… «Я всегда был против того, чтобы Италия спал со мной, — жестко напомнил себе Германия, переворачивая подушку. — Разве это дело, чтобы два взрослых мужчины (хотя на счет него я не совсем уверен) спали в одной постели и просыпались всегда в обнимку? Я просто никогда не мог ему отказать…» Он. Никогда. Не мог. Италии стоило только прижаться к нему покрепче и провести рукой по щеке или затянуть привычное «ну Дойцу!» — и Германия сдавался, каждый раз убеждая себя в том, что куда проще согласиться, чем слушать его нытье. А вот теперь Италия сбежал, решил прервать все их отношения, как будто ничего не было, как будто на прогулке они не держались за руки, не ходили встречать друг друга с огромным зонтиком и не покупали всегда в магазине: Людвиг — тесто для лазаньи, шоколад, пасту и помидоры, а Феличиано — баварские сосиски, бекон, бифштексы… «Он мне не нужен. От парня одни проблемы! — еще более грозно и твердо подумал Германия, снова обрывая потоки воспоминаний. — О чем я вообще думаю? Я должен радоваться, что он, наконец, исчез! Я не выгонял его! Сколько лет я мечтал от него избавиться, и если этот кретин решил сделать вид, что ничего не было… К черту все! Если мне так хочется, чтобы кто-то маячил в кухне, я могу нанять себе домработницу! Была команда «отбой» — так и спи, завтра вставать чуть свет!» — сам себе решительно велел он.

…

— По-моему, все выглядит достойно, — высказал свое мнение Байльшмидт, неспешно перебирая эскизы здания будущего театра. — Дизайнеры вполне справились с работой. Я, как страна, выражаю полное одобрение, и не понимаю, зачем вы меня позвали. — Достойно. Я бы даже сказал — отлично, но как будто чего-то не хватает, — герр Майер кивнул и многозначительно повертел руками. — Возьмите эти эскизы домой, Байльшмидт, и подумайте, что можно сюда добавить. В прошлый раз вы принесли мне такую великолепную работу, что я сам не понял, что изменилось, но в том соборе мне захотелось жить, а памятники поставить куда-нибудь на террасу… — Я? Благодарю за доверие, но это была не моя рука, — Людвиг покраснел, вспоминая, как дико орал на Феличиано, увидев его с карандашом у полученных от руководства эскизов. Нет, в самом деле, как он тогда посмел соваться в государственные дела, даже не спросив его разрешения? — Тогда приведите к нам этого талантливого человека, и можете быть спокойны, мы оценим его по заслугам, — не смутился герр Майер. — Наша архитектура действительно выглядит достойно, но как-то слишком сурово, и нам необходим свежий, незамутненный готическим прошлым взгляд.  Вы все поняли, Байльшмидт? — недовольно уточнил он, не видя на лице Германии даже тени энтузиазма. — Сожалею, но это невозможно… — Байльшмидт нахмурился, опять почему-то вспомнив о пустом доме и пустом холодильнике. — Этот талантливый, хм, художник находится сейчас в Риме… — Эскизы должны быть исправлены к понедельнику, — отрезал герр Майер, давая понять, что разговор окончен. Германия сухо кивнул — он давно привык к странным желаниям руководства. Даже в ситуации с тем собором и двумя памятниками… Германия почувствовал, как у него мучительно сжалось сердце — тогда, неожиданно проснувшись в два часа ночи за письменным столом, он сбросил с плеч накинутое кем-то одеяло и увидел зевающего Италию с пивной кружкой, наполненной черным кофе. « — Ве, Дойцу, а я немножко тебе помог! Мне не хотелось тебя будить, но ты так переживал из-за этих своих эскизов!» — немедленно вспомнилось ему. Германия нахмурился сильнее обыкновенного — что же, придется позвонить итальянскому боссу и попросить о помощи… Чертов Италия, все равно он ему не нужен!

…

Людвигу хотелось рвать и метать. Весь его хваленый самоконтроль буквально летел к чертям. Перед встречей с Францией ему нужно было зайти домой, а по дороге забежать в супермаркет и закупить продуктов, и в подобной миссии не было абсолютно ничего сложного, но сегодня… «Где-то Италия вроде писал мне список» — недовольно подумал Германия, начиная рыться рукой в кармане, а через пару секунд едва сдержал грозный рык — господи, да когда этот дурачок свалит из его мыслей?! Ведь это он сам научил Италию составлять списки необходимых им продуктов, и Феличиано всегда так радовался… — С вами все в порядке? — заботливо спросила его пожилая женщина в отделе макаронных изделий, когда рука Германии потянулась за пачкой феттучини — и, задрожав, тяжело рухнула на прилавок. — Д-да, благодарю вас, — неуверенно кивнул Людвиг, рывком отправляя пасту в свою корзину. Ничего. Это всего лишь силы привычки. Он отвыкнет, отвыкнет обязательно… «Я ненавижу пасту! — сам себе сердито напомнил Людвиг. — Я столько сожрал ее благодаря этому дурачку…»

…

 — Здравствуйте, герр Байльшмидт! — приветливо улыбнулась Германии продавщица любимой булочной. — А я вас давненько уже не видела!  — Добрый день, меня задерживали дела, — сдержанно поздоровался Германия, ни к селу ни к городу вспоминая, как подолгу болтали фройляйн Берг и Феличиано — этот идиот готов был флиртовать с любой симпатичной юбкой, и Людвиг всегда считал своим долгом отрывать его от девиц во избежание ситуаций. Правда, Феличиано говорил, что он еще никогда… Стоп, ему не было никакого дела до того, к кому там ушел этот ходячий кусок проблем — тем более, теперь, когда они с ним расстались… — Герр Людвиг, вам как всегда? Штоллен с цукатами, шварцброт и полфунта овсяных талеров для Феличиано? Передавайте ему привет, и скажите, что я по нему соскучилась! — весело попросила молоденькая девица. — Непременно! — сверля ее глазами, ответил Людвиг, расплачиваясь за покупку и подумывая, что скажет подобное Италии только в том случае, если это будет последним желанием фройляйн Берг. «Чертов Казанова! Венецианский бабник!» — уже не сдерживался Германия, чувствуя нечто, похожее на уколы ревности, но тут же отгоняя подобные подозрения. Да этот балбес при первой же встрече заявил ему, что он девственник — тоже мне, нашел информацию! — И МНЕ НЕТ НИКАКОГО ДЕЛА, К КАКОЙ ИЗ СВОИХ ДЕВИЦ УБЕЖАЛ ЭТОТ… этот…»