Coffee with cocaine

Хосок попал сюда относительно недавно, относительно непонятно и относительно относительно. В плане того, что ну… ему сказали, что он сюда попал. Он не знает где был раньше и был ли вообще, не знает имени и лишь пылающее на ребрах «Чон Хосок» позволят думать, что хоть как-то это к нему относится. Здесь, вроде как, такие паспорта. У его владыки так точно. Рогатая тварь с уродливым и лишь одним «Си Чень» на боку приходит в подземелья нечасто, по особому случаю и грешниками он вообще брезгует, предпочитая равных себе дьяволов и дьяволиц. Хосок без одежды. У него уродливым ожогом на шее рваный «блуд», который скрывает лишь широкий металл ошейника, цепь которого намертво вбита в сырые каменные стены. Хосок смотрит на хозяина с завистью, потому что до мерзкого хочется хотя бы простые штаны, чтобы крысы не бегали по ногам, чтобы зеленая плесень не прилипала к ягодицам уродливыми пятнами и чтобы хоть что-то, потому что не то, не тот и не для него. Чону не хватает кого-то постоянно, кого-то слишком важного и сильного, кого-то, кто прекратит его мучения и вернет то, чего он уже давно не чувствовал. А чувствовал ли вообще?.. Или это плесень осела на легких спорами, проросла налетом в теле и пытается убить мертвое. Хосок коротко усмехается, но сразу же дергается, когда слышит тяжелый удар металлической двери о камень — хозяин. Чон вздыхает тяжело, но не встает, от него не требуют, он и не старается. Какая вообще разница, если его все равно валят на пол и заставляют обдирать локти и колени о холодные камни. Каждый шаг его владыки отдается стонами на винтовой лестнице из обточенных ребер и позвонков, глухим плачем и надрывным скулежом. Грешники… Их не жалко… Хосоку себя, впрочем, не жаль тоже. — Живо поднимайся, — голос твердый, хоть и расслабленный, пробирается куда-то под холодную кожу и заставляет тяжело вздохнуть. — Сегодня особая ночь. Если сегодня тебя кто-то купит, то станешь свободным от этой темницы, а если нет, то станешь куском моей лестницы. Демон ухмыляется, обнажая белоснежные клыки, от чего Хосок ежится и обхватывает себя руками. Ошейник растворяется в воздухе, как и тяжелая решетка, которая его здесь удерживала. И не то что он планировал бежать (очень тупо сбегать от дьяволов), но тем не менее не было бы той атмосферы обшарпанного каземата. Чон молча идет за демоном, не смеет поднять взгляд вверх, посмотреть в спину, разглядывает лишь крепкие голени в черных кожаных сапогах и надеется, что не будет завтра выстанывать здесь молитвы о помиловании под чужим весом.

***

Хосока знобит, руки мелко дрожат и в любой момент он готов рухнуть на черный мрамор, но если он это сделает, то точно станет частью огромной винтовой лестницы из костей. На аукционе он и еще несколько душ, правда других хозяев. Дьяволы весело торгуются за них, пьют вино и мерзко хихикают. И лишь один, кажется, не от мира сего. Пепельный, бледный, он не пьет и ни с кем не спорит, он просто смотрит ему в глаза и взгляд этот настолько пробирающий и грузный, что Хосок понимает — сегодня его точно купят. Что будет дальше он не знает, но плевать, если честно. Пустые белые глаза пробирают до дрожи в коленях, дьявол лениво зарывается когтистыми пальцами в белоснежные волосы и лишь небрежно поднимает табличку каждый раз, когда кто-то другой пытается его выкупить. Демоны вокруг хихикают и забавно хмыкают, а Хосок не может оторвать взгляда от белоснежных длинных рогов, которые украшают голову мужчины, поглядывает лишь искоса на белые одежды, которые не вяжутся с черным мрамором, грязными тучами и несколькими вулканами за спиной. Он странный, но до черта знакомый, может, прошлая жизнь, которой у него может и не было, или дурные сны с проделками мелких бесят. Хосок не надеется ни на что и лишь смотрит на все так же пусто, как и пепельный демон перед ним. — Продано! Хосока словно волной сбивает с ног, он пытается вдохнуть едкий серный воздух, но не может справиться со странным спазмом, который сковывает хрустальные легкие и не позволяет даже рот открыть. Его тело разрывает на миллиарды атомов, пронизывает болью, а потом швыряет о холодный камень так, что он чувствует, как ребра прогибаются под ударом, как они всеми силами пытаются не сломаться под холодным камнем и хотя бы не хрустеть позорно. — Тыковка… — шепелявый голос врывается в его сознание вместе с глубоким вдохом, крепкие, хоть и худые руки подхватывают его, размягченного и практически задушенного, с пола и прижимают к себе. — Тыковка моя, любовь моя, грех мой самый сладкий. Поцелуи сыпятся на его грязные щеки, горячие губы касаются холодной кожи и от этого контраста его пробивает ознобом, током в позвоночнике и микровзрывом в сердце. Падает мир вокруг и рушатся стены, потому что в поцелуе этом он неожиданно вспоминает любовь. Хрустящую, легкую, словно тонкие стекла из карамели, иглы, которые стремятся вверх и украшают изысканный десерт. В этом поцелуе он заново рождается и умирает, переживает все это в долю секунды и его настолько сильно сшибает этой эмоциональной волной, что он позорно плачет.

***

— Тыковка, мне кажется с тебя уже хватит, — Юнги оглаживает округлые ягодицы широкими ладонями, задевает когтями кожу и словно завороженный смотрит на блестящий анус любимого. — А мне кажется, что тебе всего лишь кажется, — Хосок громко стонет в мокрую подушку и сильнее оттопыривает задницу, как бы приглашая продолжить банкет. У Юнги в Аду рога и когти, дикая власть и ладони которые пылают живым огнем. У Юнги в Аду пепельные волосы и пустые белые глаза, да и сам он, впрочем, весь пепельный. У Юнги в Аду его личная бестия в постели, ангел с огненно-рыжими волосами возле серебрянного трона и вредная тыковка в быту. У Юнги в общем-то и не изменилось ничего, кроме того занимательного факта, что у него раздвоеный длинный язык, который так глубоко проникает в Хосока и рога, коснись которых и он уже готов кончить. Чон изгибается на широкой постели, выкручивается и мечтает лишь о том, чтобы его анус растягивался от чего-то слишком твердого и тяжелого от чего-то, что может наполнить его изнутри и растянуть его тугие стеночки до предела. Язык демона же широко мажет по колечку мышц, когти впиваются в нежную кожу, практически разрывая. Сладкий стон срывается с губ младшего, он снова немного ерзает коленями по постели и в который раз жалеет, что не снял свои прелестнейшие кожаные ботфорты на тонкой шпильке с ног. — Тыковка, ты такой очаровательный в своей несдержанности, такой томный и сладенький, — Юнги оставляет мокрый поцелуй на округлой ягодице, который сразу же зализывает шершавым языком. — И куда же девается весь твой гонор в постели? — Направляется в нужное русло, — Хосок утыкается носом в подушку и сдавленно скулит, чувствуя, что вот-вот и точно кончит, вот-вот и все. — Да что ты? То есть, тыковка, ты мне прямо говоришь, что всю эту дурь нужно из тебя вытрахивать? Хосок не может видеть Юнги, его лица и выражения на нем, но он почему-то уверен, что именно сейчас его режет ехидный победный оскал. Мин в своей основе — пороховая бочка, стоит себе и стоит, можно посидеть на ней, а можно и поспать, но тем не менее основа эта может в любую секунду рвануть. Взорваться, разметая все уродливыми ошметками в радиусе километра и оставляя после себя лишь густой душащий запах пороха. Внешность обманчива и это абсолютно точно о Юнги, о его летящем белоснежном, о его нежных губах, которые бабочками порхают на коже. Внешность Юнги обманчива, но разве это не сама дьявольская его суть? Хосок закусывает нижнюю губу, оттопыривая задницу выше, разводит ноги шире и думает лишь о том, как сильно он хочет член Юнги в своей упругой круглой заднице. Чувствовать каждую венку на нем, каждую неровность своим нутром. В Аду презервативов не существует, поэтому каждый их секс яркий, новый и до звездочек перед глазами крышесносящий. Каждый оргазм горит в кровяном русле, хоть Хосок и знает, что их сердца здесь не бьются и крови, по сути, нет. Каждый оргазм выпаливает внутренности до такой степени, что Чон теряет сознание иногда. И не понять даже это наслаждение на грани с болью, или наоборот. — Нет, но было бы совсем неплохо, — Хосок мурлычет словно самый ручной котенок, облизывает пересохшие губы и подставляется даже как-то слишком откровенно, чувствуя, как головка члена упирается в его мокрый анус и…

***

Дыхание сбивается рваными комками, выплескивается из дрожащих легких, когда Хосок садится на постели и зарывается пальцами в волосы. Пот стекает по вискам и лбу, очерчивает ровный нос, оставаясь крупной капелькой на его кончике, пропитывает насквозь серую футболку. Всего лишь сон… Всего лишь привиделось… Юнги спит рядом, сжимает в пальцах одеяло и смешно причмокивает губами, будто и не было рогов и длинного мясистого языка. Хоть их и на самом деле не было. Несколько долгих секунд нужно младшему чтобы осознать это полностью, а потом радостно вскочить с места и, усевшись на Юнги, быстренько его растормошить. — Детка, что случилось, малыш? — старший ловит руки мужа в свои, в надежде получить более-менее ясный ответ, заглядывает в искрящиеся глаза, осознавая, что надеяться на что-нибудь хорошее все же не стоит. — Юнги, я хочу чтобы с этого дня ты чаще называл меня тыковкой. Хосок сразу же впивается в губы мужа требовательным поцелуем, не ждет ответа или чего-то типа того, просто целует, потому что знает, что хоть Ад ему и привиделся, но характер у Юнги все та же пороховая бочка.