Еловые ленточки

— Она больше на проститутку похожа, чем на Снегурочку. Пухлые губы непривычно и немного угрожающе поджаты в тонкую полоску. Даже привлекательные обычно блестки специального бальзама с малиновым вкусом совершенно не спасают ситуацию. Эти губы не похожи на кукольные или прянично-милые. Они похожи на налитые ядом штыки или копья. Вопьются в кожу — считай себя погибшим. Он выглядит по-детски смешным и наивным, когда дуется в рабочем костюме. На нем широкие зеленые шорты из атласной блестящей в свете новогодних фонариков ткани, в которой, при большом желании, можно увидеть даже отражение комнаты. Он сам их стирает каждый раз специально-подобранным кондиционером. На нем жилетка в тон с пришитой по кайме новогодней мишурой голубоватого оттенка. У него аккуратно загримированные накладные эльфийские ушки. Совсем небольшие, чуть заостренные и розоватые. Они очень идут его смуглому округлому личику, прибавляют какой-то то ли загадочности, то ли придурковатости. Но даже эти не особо положительные качества по отношению к нему становятся настоящими плюсами. Чимин выглядел как настоящий эльф, в поистине огромных зеленых башмаках с бубенчиками на заостренных носиках. Из-за этой обуви его и без того небольшой рост кажется еще меньше. Чимин походил на ребенка с детского утренника. Он пытался исправить это каким-то макияжем, пытался подчеркнуть свою взрослость и мужественность более узкими шортами, но выходило в десятки раз хуже, и он смирился. Чимин смирился с этим образом, смирился с тем, что дети считают его настоящим и даже не пытаются дергать за уши проверки ради. Чимин смирился даже с постоянными и неизменными шутками под новый год от одного ворчливого и стариканского — два года, конечно, срок — коллеги. Но смириться с тем, что к этому самому коллеге липнут малолетние пробляди с рисованными голубоватыми стрелками и снежинками, задирая юбки, а он не имеет никаких прав в это вмешиваться, он так и не смог. — Ты тоже больше смахиваешь на семиклассника на стероидах, — лениво тянет парень с крепленной на резинку кучерявой бородой, по-королевски восседая на троне и копаясь в своем телефоне битый час. Чимин сверлит его взглядом ровно три секунды. Чимину хочется размазать его нахальное личико по стенке, а затем осторожно зацеловать все нанесенные увечья и зализать все маленькие ранки, которые останутся от его «эльфийских» длинных ноготков. Чимин готов сорваться со своего места, но Юнги лениво перекатывает на него свой взгляд и безмолвно усаживает обратно на гору коробок. У Юнги такой взгляд, что невозможно не подчиниться. Он временами действительно смахивает на старого колдуна с посохом, что может заморозить одним своим прикосновением или дыханием. И пусть он чаще всего похож на апатичного подростка с тяжелой адаптацией к взрослению, чем на самодостаточного человека, Чимину нравится. Чимину нравится в нем абсолютно все: глаза, руки, тело, шепелявость, манера речи, ленивая размеренная походка. Чимину просто нравится Юнги. Он об этом маленьком нюансе никому и никогда не расскажет. Даже Юнги. Вернее, особенно Юнги! — Лучше семиклассник на стероидах, чем проблядь с трассы, ага, — закидывая ногу на ногу, продолжает совсем-не-палевно злиться Чимин, восседая на целой горе старых коробок, принесенных в общую гримерку на время ремонта кулис. Юнги, кажется, готов начать молиться. У него на лице написано все мировое смирение и народная скорбь. Этот парень не умеет плакать. Но, если бы умел, уже бы залил весь кафельный пол, превращая их гримерку в затопленную каюту Титаника. Вместо рыданий слышится тяжелый вздох и скрежет кожаного кресла. Телефон отложен в сторону. Чимин знает, что это — серьезное заявление, которое не требует проверки, просто потому что Юнги и телефон — две неотделимые друг от друга части. Старший постоянно что-то смотрит, что-то пишет, что-то сочиняет и не отвечает ни на один вопрос Чимина, отмахиваясь обычным «отвались, прицепка» или «не твое дело, коротышный эльф», а перед этим новым годом все стало в десятки раз хуже. Мина пушечным выстрелом было не отвлечь от смартфона, ни то что чиминовым нытьем. — Ты ревнуешь? Вопрос расходится морозильными нотками по маленькой забитой хламом комнатушке. Юнги лениво катает свой взгляд по паковскому отупевшему в миг лицу и тихо отсчитывает секунды, отбивая их указательным пальцем по подлокотнику модельного кресла. Чимин считает вместе с ним одними губами, потому что не может придумать достойного ответа. Тридцать шесть, тридцать семь… — Ты норм? — резонно спрашивает Чимин, сдерживая все свои лицевые мускулы, чтобы не дрогнул ни один. Чимин смеется чуть нервно, чуть ошалело, и приподнимается с коробок, чтобы усесться поудобнее, будто бы ему Юнги этот вопрос своим монотонным и приятным голосом в задницу запихал, а не в воздухе как новогоднюю стеклянную игрушку повесил. Чимин чувствует, как по телу бегут спортивные марафоны чертовы мурашки. Он попытался приземлиться, чтобы выглядеть максимально естественно, но костюм новогоднего эльфа вкупе с бордовым цветом щек и «естественно» две самых несовместимых вещи в мире. — Ну, это единственное объяснение тому, что ты назвал новенькую девочку малолетней проститней. С твоим-то безобидным, в принципе, характером. Юнги ставит точку в этом нелепом споре, потому что на Чимина без слез сейчас не взглянешь. Он выглядит действительно прискорбно, потому что все открытые участки кожи в один момент покрываются кроваво-красными пятнами, на юношеских светлых глазах блестят капельки слез, а маленькие руки с еще не снятыми перед выступлением кольцами перекручиваются и заламываются в неестественные положения. Мин отворачивается, чтобы накинуть на плечи красную шубу, что принесли только вчера с химчистки. Чимин через его плечо тоже оглядывает место, где было огромное пятно от вишневого вина, которое печальным образом вылилось именно на Дедушку Мороза с родительского пьяного стакана. Стоит ли говорить, что один ребенок чуть не остался без подарка? И без родителя? Чимин дышит тяжело и надрывно, потому что да. Он, блять, ревнует. И он имеет на это чертово право! Просто потому что невозможно не влюбиться в этого человека. И пускай осведомленный во всем Тэхён твердит как раз-таки обратное, мол, «как вообще можно любить эту престарелую ворчливую хрюшку с определенными музыкальными талантами?»… Чимин его всем своим крохотным сердечком обожает. И ревнует к каждой короткой юбке, что становится вдвое короче, когда в радиусе ста метров оказывается Юнги. — Ну, коротышка, чего надулся? — тихо спрашивает Мин, когда все его рабочее обмундирование, кроме валенок, на нем, — У тебя там внизу слишком сильное давление? — Нет, Мин-самый-старший-из-труппы-Юнги, просто с тобой, старикашкой проклятой, работать нет никакого желания, — совсем не коротко огрызается Чим, хватая со стола свой махонький эльфийский посох. — О, тогда я с радостью попрошу Сынми выйти со мной. Снегурочку дети ждут больше. — Бога ради. Ты без меня распугаешь всех детей. И это действительно так. Юнги — самый неподходящий для профессии аниматора человек. На все вопросы о том, как подобную ворчалку занесло в место, где нужно улыбаться двадцать пять часов в сутки каждому нахальному личику и пытаться угодить чуть ли не танцами на столе, он только пожимал плечами, утыкаясь в свой смартфон. Юнги без нужного партнера — вечно солнечного и смеющегося Чимина — выглядит просто отвратительно-ужасно, сонно и лениво, а с ним начинает мало-мальски шевелиться, танцевать и улыбаться. Только Чимин знает, зачем Мину это нужно. Чимин, который с самого появления в труппе сеульского театра приставлен к старшему члену за «наблюдением и обучением», каждое выступление внимательно следит за эмоциями Юнги, и они просто поразительны. Юнги особенно сильно меняется в той части праздника, где дети старательно рассказывают стишки и с истинным волнением и трепетом в глазах смотрят на интересного и непривычного российского Дедушку Мороза с огромным мешком. Юнги просто любит их искреннюю веру в чудо, потому что благодаря их светлым улыбкам и горящим глазам, когда Дедушка Мороз достает из красного мешка именно то, что они у него заказывали в своих письмах, он сам становится на пару лет моложе, на несколько ступенек счастливей. Он ни на секунду не дает усомниться в своей реальности даже самому скептически настроенному ребетенку. Чимин помнит забавную ситуацию, когда родители в спешке забыли принести купленный подарок, а Юнги, всегда умеющий изворачиваться из ситуации, взял поджавшего губешки и почти плачущего малыша на руки и убедительным голосом заявил, что именно его подарок оказался в руках злого пройдохи, рождественского вора! Дети тогда испуганно ахнули и округлили глаза, а Чимин подумал, что Мин просто ебанулся и несет откровенный бред. Но Юнги заговорщицки поведал всем историю о том, как они на пару с Эльфом сражались с этим злодеем, и для сохранности подарка, решили оставить его под елочкой в квартире. Парнишка тогда усомнился. Но Чимин, завидев явное разочарование и в глазах напарника, быстро подлетел к ним расстегнул первые пуговицы рубашки и показал небольшой шрам прямо под ключицей, который очень смахивает на ножевое ранение (навернулся в детстве с велосипеда и рухнул в овраг). Даже родители в тот момент с выпученными глазенками разглядывала ранение и слушали чуть приглушенный голос Пака, который полностью подтверждал все рассказанное Дедушкой Морозом. Юнги еще долго отходил от этого происшествия. Он в тот день нажрался, как свинья, и ввалился в общую гримерную, зная, что Чимин там ночует из-за катастрофических проблем с семьей — в его маленькую двушку переехало чуть ли не половина Пусана, потому что их домик в пригороде погорел и встречать Новый Год было негде. Юнги долго рассказывал почти засыпающему Чимину, что все еще верит в чудо, что пишет каждый год письма и отправляет их на далекий российский адрес, потому что это дает ему надежду. Чимин тогда, почти уснувший, дал себе обещание, в следующем году выведать содержание письма и устроить Юнги праздник. Наверное, именно тогда он понял, что влюбился по уши, потому что Мин Юнги — не тот человек, что будет раскрываться первому встречному. Мин Юнги — тот человек, чье доверие стоит дороже всех миллионов Кореи. И так уж сложилось, что Пак от своих обещаний не отступается. Он с интересом наблюдал за Юнги последние дни, пытался выследить день и время, когда тот сядет писать письмо, чтобы подсмотреть хоть одним глазком! Чтобы и к Мин Юнги, изображающего из себя волшебника с возможностью исполнять желания, пришел его подарок. Мин, по всем сложным математическим расчётам должен был сесть за написание именно сегодня. Но… то ли Пак плох в математике, то ли Юнги, потому что к концу подходил вечер, близился последний утренник для детей старшего возраста, а листы на миновом столе оставались нетронутыми. — А правда, Чимин, — снова тихо говорит Юн, стоя за кулисами и разглядывая собравшихся детей, — Чем тебе эта девушка не понравилась? Я думал, такие маленькие и миленькие в твоем вкусе. «В моем вкусе немаленькие и немиленькие члены, блядский ты Мин Юнги. Скажи, что ты этого не знаешь, и я всеку тебе, сука», — раздраженно думает Чимин, со злобным прищуром разглядывая спрятанные под рукавом красной шубы дорогие часы. — А я думал, что в твоем возрасте уже стыдно заглядываться на молоденьких девочек. Побойся кары небесной, Юнги. Старший буркнул что-то вроде «да как же ты заебал», отвесил своему напарнику подзатыльник, из-за которого эльфийская шапка истерично завизжала колокольчиком на кончике и съехала на лоб перед самым выходом к детишкам.

***

Вернулись в гримерную только спустя три с половиной часа, просто потому что у смежной группы артистов случилась «небольшая проблема» с транспортом, и они не смогли прибыть вовремя на свое выступление. Точнее не прибыли вовсе! Гонорар, конечно же, был отдан целиком неприехавшим. Закон моря и театров — кто успел, тому и тапки. Нервов было потрачено в четыре раза больше, ведь заказанный утренник был рассчитан на подростков, не на много младше Деда Мороза и его верного друга-эльфа. Юнги ненавидит подобный возраст, потому что никто из этих здоровых лбов серьезно не относится к праздникам, куда их вписывают неадекватные родители. Юнги возвращается с этих наигранных улыбок и скептических насмешливых глаз разбитый и расстроенный. А вместе с ним разбивается и Чимин, потому что ему самому дышится легче от витающей в бархатном голосе детской веры в чудеса после удачно прошедших праздников. — Я в их возрасте уже работал на заводе, — сетовал Мин, стягивая с себя бороду и откидывая ее на «рабочее место» Чимина, на гору коробок, — Какой уж тут Дед Мороз. — О, ну еще покудахтай, — раздражаясь, ответил в тон уставший и взмокший Чимин. Он устал не меньше, хоть и был второстепенным персонажем, потому что его эти чертовы дети достали в три раза больше, гаденько посмеиваясь и подшучивая над ростом Пака. Половина пришедших, была чуть ли не на полголовы его выше! Одно дело выслушивать безобидные шутки от Юнги, а другое — от недоросших полудурков. Он фыркнул, падая в след за накладной бородой на коробки. — Я понимаю, что твое консервативное воспитание не настроено на понимание молодежи, но хоть не кряхти, а? Чимин тихо заскулил от брошенной в спину коробочки с тенями и постарался подтянуться на локтях, чтобы швырнуть что-то в ответ, но сил не хватило даже на это. Ему хотелось подохнуть и разложиться прямо на горе картона, чтобы стать экологически-чистым удобрением. В этой форме от него было бы куда больше пользы, чем сейчас. — Еще одно слово про мой возраст, — угрожающе тихо начал Юнги, заставляя Чимина обернуться и встретиться с горящим взглядом, — И твоя задница будет гореть, Чимин. Чимину захотелось проглотить свой язык, приправляя его перемолотыми частичками мозга. Он перевернулся на спину, отползая чуть подальше на коробки и оттягивая свои шорты посильнее. Чимин заметил в глубоких карих глазах, где должно быть разочарование, заинтересованность и мелькнувшую недобрую искорку. — В каком… смысле? — тяжело сглотнул вязкую слюну Чимин, подавившись скользнувшим не в то горло воздухом. Сказать, что ему в одночасье стало хреново и прекрасно — ничего не сказать. — В том смысле, что я ее тебе надеру, Чимин. Невоспитанная зверюшка. — Чего это я невоспитанная зверю… и вообще! Если хочешь, чтобы я перестал считать тебя старым, прекрати шутить про мой рост! Я всего лишь на два сантиметра ниже! — заканючил Чимин, как ребенок, которому не хватило сладкого приза. — Если считаешь меня старым, то прояви должное уважение! Ты за четыре года работы ни разу меня «хёном» не назвал. Я уже о твоем хамском отно- — Юнги, — улавливая переход от шутки к злости, слабо позвал Чимин, — Прости. Если бы Чимин имел возможность прижать длинные эльфийские ушки, словно испуганный котенок, он бы это сделал. Уставший тон Юнги почти сочился разочарованием, которое тот пытался скрыть. Чимин был бы самым неблагодарным в мире человеком, если бы позволил себе спорить дальше, если бы позволил Мину еще сильнее расстроиться. Юнги стянул со своих плеч шубу и осторожно повесил ее на спинку стула, стараясь избегать пытливого взгляда Пака, что все еще прощения ждет или ищет. Чимин не думал, что Юнги действительно замечает не только отсутствие между ними уставных отношений, но и всех этих «хёнов» и «хён-нимов». — Да. Ничего. Ты меня тоже, я устал просто. А правда, почему ты меня «хёном» ни разу не называл? Я слышал, что ты со всеми членами труппы по уставному. А Чимин и рад бы был ответить на четко поставленный вопрос, только сам он на него ответа просто не знает. Как-то в самом начале его «карьеры» так сложилось, что он хотел поставить себя чуточку выше остальных, хотел проявить свой характер, и общался даже со старшими наравне. А после, когда он понял глупость этой «фишки», Юнги стал для него чем-то большим. Назвать его так без особых моральных потерь язык бы не повернулся. — А ты… хочешь уставных отношений? Могу и «хённимом» тебя обзывать, если тебе так угодно. Лучшая защита — это нападение. Но Чимина потряхивает мелко. Выглядит он совсем не как нападающий. Он выглядит, как загнанная в угол мышка, что от безысходности кидается даже на нескольких дворовых кошаков. — Уволь. Ты и так невоспитанный, еще твое натянутое «хён» слышать откуда-то из-под пола. Юнги снова отступил первым, как и всегда, как и положено взрослым в разговоре с эксцентричными детишками. Юнги развернулся на модельном стуле, вытянул из стопочки листов для сценариев один из пустых и полупрозрачных. Его черты лица смягчились, морщинка между бровями разгладилась и исчезла. Его личико все стало слово на пару лет моложе, словно он ребенок, еще имеющий право верить. Весь Юнги выглядел сосредоточенным и немного заинтересованным. Он не чиркал ручкой, писал не своим размашистым и непонятным почерком. Он действительно старался, выводя английские буквы. Чимин вытянул шею и чуть съежился от наступившей непролазной тишины. Ему почему-то неловко присутствовать при столь важном для другого человека моменте, но интерес его пересиливает. — Юнги, — снова обратил на себя внимание Чимин, тут же собираясь затолкать себе этот вопрос в глотку, — А что ты делаешь? Юнги взглянул на него без всякой злобы. Глаза, обычно омуты темные, посветлели на несколько тонов. Они похожи были на две лакричные палочки или карамельные конфеты. От Юнги как будто исходило настоящее теплое свечение. Даже высветленные блондинистые волосы сейчас казались тоненькими волшебными ниточками, связывающие с новогодним чудом. — Письмо пишу. Может, хоть в этом Новом году оно дойдет? Я знаю, что до России далеко, но каждый год жду. И вот сейчас Мин не похож на апатичного и ленивого подростка. Он не похож на взрослого ответственного человека. Он просто Юнги, который очень хочет верить, который не смотря ни на что позволяет себе верить. — А… а можно я тоже напишу? — совсем неуверенно спросил Чим, неуклюже поднимаясь со своего места и стягивая с макушки взмокшую шапку. — А ты тоже веришь, что Дед Мороз — не такие переодетые, как мы, ростовые куклы? — Смотря на тебя, невозможно не поверить. Чимин неловко подошел поближе, поглядывая на стол. Ему было отвратительно пытаться разглядеть чужую душу, вылитую на листочек, но ради благих целей — можно иногда! Юнги, подметив отсутствие второго стула и письменного места, спустил на пол свой почти исписанный листок, положил напротив чистый и присел в позе лотоса. Чимин опустился рядом. Он ухватил брошенную ему ручку и завис над пустым листочком. С английским языком у него всегда были проблемы, а корейский вряд ли разберут в далекой и заснеженной России. — А если я напишу на нашем языке, меня поймут? — спросил он с лицом нашкодившего ребенка, вновь отвлекая Мина. — Поймут. Он всех понимает, просто мое еще ни разу не дошло. Может, хоть так повезет! — оптимистично ответил Юнги, даже не думая злиться. Наверное, это как с тестом. Письмо чувствует твое настроение. — А что просить? Юнги поднял на него глаза. Чимину показалось на секунду, что Мин пытается что-то сказать, только отчего-то не может. Чимин застыл в опасной близости от чужого лица, замечая, как трепещут ресницы в приглушенном свете, исходящем от фонариков с зеркала. Но Юнги только тряхнул слабо головой и снисходительно растянул губы в подобие улыбки. — Самое заветное проси. То, о чем никому не расскажешь. И Чимин знает, что ему хочется написать.

***

Начальство умеет радовать. Это Чимин понял еще в первый свой рабочий день, когда ему выдали обувь на размер меньше и сказали: «Ну, так вот иногда бывает. Тебе придется выступать в этом!» Он в тот день стер до крови свои пятки и натер кровавую мозоль на большом пальце, даже не додумавшись, что лесной принц, в принципе, может и без обуви обойтись. Вот и сегодня их с Юнги обескуражили «прекрасной» новостью, вызвав прямиком в кабинет директора театра. Все самые худшие варианты вроде «зарплата будет только в январе» или «вы уволены за несоблюдение регламента» после замечательного случая на утреннике для подростков, где Чимин совершенно случайно шепнул переростку дорогу в замечательные края, были перечтены по пути. Но даже они оказались не столь ужасны, как выдвинутое условие. — Либо вы едите по заказу в Чире — деревушку под Андоном — либо мы лишаем вас всех новогодних премий. Попросили именно Эльфа и Деда Мороза, а вы у нас — единственные исполнители этих ролей. Я уж не знаю, почему так и что там за сброд, но явно не утренник. Вас просят в канун. Наверное, корпоратив какой-то у туристов. Чимину впервые в жизни захотелось смачно сматериться. Он вцепился в рукав минова свитера, что тоже сжал кулаки до побеления костяшек, и тихо заскулил, понимая безысходность ситуации. — Возвращаться обязательно? Мы можем остаться там в эту ночь? Больше нас заказывать, как… — Юнги, — предупреждающе вклинился Пак, дергая за светло-серый вязаный рукав. — Прошу прощения. Так что? Он выглядел подбито. Юнги ненавидел то глупое состояние, когда тебя, совершенно неподготовленного и ожидающего чего-то светлого и хорошего, ловят в клетку и отправляют в чертов ад. Он начинал злиться, кусаться и изворачиваться, словно его, как ужа, пытались на сковородке без масла зажарить да без ножа порезать. — Нет. Заказывать вас больше не будут, — так же раздраженно выплюнул начальник, бросая им на стол, словно подачку, гонорар в размере двойного тарифа, — Вы можете остаться там. Говорят, у них красивые праздники. Поразвиваетесь заодно. Культурная же деревушка! Юнги взял со стола конверт, сжимая его в тонких пальцах. Чимин почти физически ощущал нарастающее давление в крохотном кабинете, целиком и полностью исходящее от Мина. Чимин только успевает подумать, что начальнику следовало бы попридержать своих коней, если тот хочет остаться в целостности и сохранности. — Спасибо. Желаем вам тоже «культурно поразвиваться», чтобы стать театром, а не борделем на выезде. Чимин и слово боится вставить. Кажется, Мина фейерверками разорвет, если он слово поперек себе услышит. Юнги противостоять невозможно, да и не подчиниться — тоже. Даже начальник только кряхтит в ответ и поправляет съехавшие от хлопка дверью очки. Пак стоит еще мгновение в кабинете, ощущая себя букашкой на фоне взбешенного Мин Юнги, а затем вылетает следом и взбалмошно оглядывается, цепляя взглядом ускользающий за поворот силуэт парня. Чимин знает, что тот летит в их каморку, чтобы разнести ее к чертовой матери, а потому не сильно и торопится догонять. Он только идет шаг в шаг, молясь всем известным богам, чтобы гнев сменился на милость. Юнги летит по коридору. От него могильный холод исходит, и Чимин буквально видит тянущиеся за ним порывы морозного ветра. Кажется, стоит ему ударить своим посохом актерским по полу, как все здание театра превратится в блядскую ледышку, а затем разлетится на крохотные ошметки. Со стены падает новогодняя, прилепленная декораторами снежинка, не удержавшаяся от исходящей от Юнги агрессии, и Чимину приходится перепрыгнуть через нее, чтобы не помять чужой труд. На их пути появляется еще одна «снежинка» на высоченных каблучищах и в белом крохотном платье. Девушка по истине красивая, уже готовая к концерту или празднованию в деловой компании начальников, и Чимин еще раз вспоминает слова Юнги про выездной бордель. В чем-то он все-таки прав. Ну самую малость. — Юнги-ши, — приветливо улыбается она, заламывая руки за спину и открывая грудь, обрамленную мишурой. — Ты не в моем вкусе. И подружкам передай. Всем. Юнги даже не остановился рядом с ней, не улыбнулся и не поклонился учтиво. Чимин, что пролетал мимо нее же следом, только победно ухмыльнулся и сжал маленькие ручки в кулачки. Он осознавал, что все это — показательный гнев, чтобы все бляди знали свое место, что вскоре все вернется на свои места. Но сейчас… он чувствовал себя настоящим героем Олимпа. Потому что ему Мин в гневе еще ничего не высказал. А Юнги знает, что тот идет следом, потому что дверью гримерной не хлопает, оставляет ее открытой. Чимин заходит совсем тихо, прикрывает за собой и прижимается спиной к холодному дереву. Он бьется затылком о твердую поверхность, ощущая подбирающуюся к нему тень отчаяния, что Юнги отбрасывает, что стоит, опираясь руками по обе стороны от своего стола. — Сука. Юнги с размаху ударил обеими ладонями по лакированной поверхности стола и заскулил, подобно раненному волку. Чимин только тонко выдохнул, понимая, что дело далеко не в месте проведения и встречи праздника. Тут все гораздо глубже. — Бляди. Юнги развернулся слишком резко, заставляя Чимина вздрогнуть и сильнее вжаться в дверь, перехватывая ручку поудобнее в ладони, заведенной за спину. Юнги выглядел устрашающе. Настолько, что пошевелиться при его прожигающем взгляде было бы просто непозволительно. Мин властен, влиятелен и силен. Мину просто не хочется не подчиняться. — Юнги, — позвал жалобно Чимин, желая хоть как-то успокоить своего напарника. — Бля. Я знаю, что нас могут уволить из-за моей выходки. Прости, Чимин. Но так нельзя, ну! Пак зовет еще раз, но Юнги ничего вокруг, кажется, не слышит. Он не замечает даже того, что Чимин находит в себе смелость сдвинуться с места и начать подходить ближе. А у Чимина ноги не гнутся от липкого страха. Он движется только на голом энтузиазме, подпитываемом этим приятным, разливающимся по телу «Ты не в моем вкусе. И подругам передай. Всем.» — Юнги! — Двадцать пять лет я Юнги, что ты хочешь, Чи- Чимин останавливает разливающуюся по комнате агрессию своим порывом. Он сокращает расстояние между ними в два огромных шага, приближается почти вплотную: тело к телу, кожа к коже. Чимин касается запястья минова своими нежными руками, окольцовывая руку, сжимая совсем чуть-чуть. Новогодняя тусклая гирлянда, отражающаяся в мутных зрачках Юнги, сейчас ярче самого светила. Чимин видит смещающиеся звезды и галактики в этом взгляде, что волшебно сочетаются с самодельными резными снежинками на стенах, с развешанной тут и там мишурой, с крохотной елочкой на столе Мина. С двумя запечатанными конвертами писем. Мин смотрит в такие же полные надеждами и страхом глаза, скользит изучающе по взволнованной линии скул и переворачивает ладонь, переплетая пальцы. — Хён, — совсем тихо шепчет Чимин, но Юнги все равно улавливает, — Мой хён. И Юнги плавится. Он больше не зимний волшебник, который может заморозить одним прикосновением. Он такой же беззащитный, просто на самую малость сильнее своего глупого, маленького Чимина. Чимина, который тоже позволял себе верить. Между ними скользит золотистым ветром то самое Новогоднее чудо, касаясь их обоих крыльями теплыми, сплетая их одной ниточкой со светлыми бантиком. Юнги склоняется и осторожно запечатывает это чудо на дрожащих губах чиминовых. Он улыбается с тихого испуганного писка, соскальзывая приятной влагой на краешек губы. Юнги расслабляется весь и отстраняется только тогда, когда ручка Чимина перестает мелко дрожать. — Надо же, — улыбается деснами Юнги, чьи волосы блондинистые почти светятся из-за гирлянд, — Столько раз отправлял письмо, и ничего не сбывалось. А сейчас… сбылось. Чимин чувствует, как по щеке скатывается крошечная слезинка. Он прижимается к своему хёну, целует его смазано в плечо и почти так же, как огонечки на стенах, светится всеми цветами радуги. — Новогоднее чудо, хён. Новогоднее чудо!