Еловые ленточки

Космическая музыка давно не действует успокоительно на душу, потому что этот полет слишком затянулся. Группа должна была вернуться со станции еще в прошлую неделю, но блоки питания отказали, а от того им пришлось задержаться, чтобы помочь устранить проблему остающимся на дальнейшее проживание ребятам. Он всегда думал, что космос не сможет ему надоесть, что ребра всегда будет ломить от недостатка звездного пространства и чарующих песен космических тел. Так и было во все его высадки, которые длились максимум месяц. Последняя — уже одиннадцать месяцев и двадцать три дня. Намджун устал от тишины. Сколько себя помнит Намджун, он всегда любил тишину. Намджун наслаждался ей еще совсем маленьким ребенком, когда родители его забирали из шумного детского сада с пищащими детьми и кричащими неадекватными воспитателями. Тогда он закрывался в своей комнате, брал в руки любимую книжку со сказками и с упоением перечитывал любимые строчки, которые знал уже наизусть. В школе он всегда уходил на переменах в учительскую. Намджуну позволяли отсиживаться за тяжелыми дверями кабинета, потому что он частенько помогал секретарю с заполнением каких-то директорских бумажек. В университете дела обстояли намного лучше, ведь тот факультет, который он выбрал, подразумевает собой собранность, дисциплинированность и строгую готовность ко всему, но даже там все было не так гладко. Когда сокурсники-инженеры ракетно-космической промышленности начинали выводить из себя, он уходил из кабинета и шатался бесцельно по коридорам или изучал строение Международной Космической Станции, на которую мечтал однажды попасть. Намджун, сколько себя помнит, всегда любил одиночество. Потому что тишина и одиночество — несомненно соседствующие понятия, которые практически не отделимы друг от друга. Только вот на втором курсе обучения что-то пошло не по плану. За ним из кабинета, где началась баталия между двумя враждующими кланами в теме «нужны ли девушки в космосе», вышел невысокий парнишка. Джун и не обратил бы на него внимания, если бы за спиной не продолжали раздаваться тихие семимильные шажки, шаркающие строгими туфлями по каменному полу. Он тогда долго не мог понять, что нужно этому молодому человеку с высветленными блондинистыми волосами, в легкомысленной розовой рубашке, а спросить как-то не решался. Из-за стеснительности и излишней вежливости Джуна, этот парень стал неотъемлемой частью каждой прогулки по этажам. Интересно то, что они первый месяц молчали. Они просто шли сначала на дистанции, затем совсем рядом. Но неизменно сохраняли чарующее молчание. Намджун и имя-то его узнал только после того, как на ненавистной всей группой химии было произнесено «Ким Сокджин, к доске!» После этого Джун решил, что пора бы взять эту ситуацию в свои руки и все прояснить. Они становились чрезмерно близки, совершенно ничего не зная друг о друге. Намджуна пугало. Джун, даже спустя долгих пять лет работы бок о бок, с теплом вспоминает их первый разговор продолжительностью ровно в тридцать семь секунд. Он точно помнит, потому что сердце чуть не остановилось, а весь организм прекратил свою жизнедеятельность, притаившись, словно ожидая как минимум ядерного взрыва.

— Зачем ты ходишь за мной, Ким Сокджин? — набравшись смелости, наконец-то спросил он, останавливаясь на одну ступеньку выше на лестничном пролете. У парня округлились глубокие карие глаза. Джун и не знал, у кого они в тот момент были больше — у него за окулярами очков, или у Сокджина, что замер от удивления и оперся спиной на стенку лестничного пролета. Он молчал ровно тридцать секунд, не разрывал зрительного контакта и не пытался что-либо сделать. Он лишь смог на конце двадцать восьмой песчинки времени неопределенно повести плечом и улыбнуться как-то слишком. — Не знаю. — просто ответил он и продолжил свой подъем по лестнице, легонько ступая своими ногами, почти пружиня от каждой ступеньки, оставляя Намджуна в изумлении стоять и вглядываться в блестящий от солнечных лучей оконного проема силуэт.

Наверное, именно тогда Намджун чуть ослабел в своей любви к тишине. Он не перестал уходить от громкого шума, не перестал прикрывать одно ухо ладонью, если преподаватели слишком громко разговаривали или кричали, срывая связки, на студентов. Он просто полюбил разговоры полутоном где-то на каменных подоконниках учебного заведения обо всем на свете и одновременно ни о чем. Полюбил нарушение своего личного пространства этим юношей с отросшими чуть темноватыми корнями волос. Но окончательно его любовь остыла только к последнему месяцу проживания на МКС. Естественно, в жилом модуле станции никогда не стихала чья-то громкая музыка из центра, не прекращались разговоры после тяжелого рабочего дня, где мозги кипели от изучения неизученного или, наоборот, продолжительного залипания в мигающие кнопочки лабораторного модуля, где они работали чаще всего с группой по обмену, и откровенного ничего неделания. Но даже это не заставляло закрыть дверь отведенной небольшой комнатки, чтобы погрузиться в тишину, как он делал первые полгода с огромным рвением. И тут такими были все. Никто не стеснялся и не страшился оставлять двери комнат открытыми, потому что все за год успели стать большой дружной семьей. Все за год разлюбили эту звенящую противную тишину, от которой мурашки ползли по загривку, опускаясь шейными позвонками до самых лопаток. Намджун просто чертовски хочет на Землю. И, желательно, солнечного света, чтобы настоящий и живой. Он хочет к Чонгуку, у которого, вероятно, уже пол квартиры сгорело из-за попыток готовить что-то стоящее из подаренных начальством после тяжелой перевозки продуктов. Он хочет украшать с ним общую квартиру к празднику, хочет покупать младшему подарки, которые тот обожают всей своей детской душой, потому что он всегда заботиося о нем, потому что знал его чуть ли не с пеленок — воспитывал в нем характер, как друг и соседский дворовый мальчуган. Он отгонял свору ребятишек от Чона, пока тот не повзрослел и не научился защищать себя. Да и Намджуна, уже тогда окончательно решившего уйти в науку, тоже. Семейство Чон отпустило несовершеннолетнего Чонгука в Сеул только благодаря тому, что там жил и учился Намджун — «очень ответственный мальчик», который мог бы приглядывать за их ребенком и учить уму разуму. Ким, конечно же, приглядывал, но не учил. Даже не сопротивлялся, когда тот бросил сложную учебу и пошел получать водительские права на категорию грузовых автомобилей, потому что точно знал, каждый должен жить своей мечтой. Джун улыбается, перебирая старые поношенные сумки, сидя в своей комнате и натыкаясь на выцветшую фотографию, где они втроем: Чонгук, он и Джин сидят на узком диванчике и корчат рожицы в объектив фронтальной камеры. Огромных трудов Джуну стоило познакомить этих ребят. Он помнит, как Джин первый раз пришел к ним в гости, а затем скептически зарился на чужие вещи размером меньше самого Намджуна. Намджун еще долго мурашками покрывался от того прохладного тона, что заявил с какой-то наигранной отстраненностью: «Мне пора. Наверное, скоро придет твой парень.» А Намджуну только бросил в ответ: «На кой он мне. Мне нужен ты, потому что ты меня поддерживаешь». После ничего подобного больше никогда не обсуждалось. Каждый из них спустя время, проведенное вместе, спустя годы упорной учебы и работы на инженерных станциях перед выходом в космос, спустя часы изучения карт и друг друга, понял, что такие слова как «отношения» и «парень» совершенно бессмысленны. Какая разница, как это называется, когда ты просто нуждаешься в человеке, в его прикосновениях или словах? Намджун тоже считает, что никакой. Он устало откинул в сторону сумку с личными вещами и приземлился — в голове звучало иронично — на идеально заправленную кровать, тупо пялясь в серую стенку Транквилити*. Ему ненавистен этот жилой модуль, ему ненавистен весь герметичный комплекс МКС, между стыковками которого так тяжело перемещаться. Да и Кибо* ему чертовски надоел свой лабораторной обстановкой и подписями на нелюбимом японском языке. Он бы с радостью работал, наверное, на американском стыковочном узле. Просто чтобы поменять помещение и окружение. Намджун смотрит на висящий на стене календарик. Лист со сдвигаемым квадратиком невесело гласит, что где-то там, далеко-далеко на Земле уже 23.12.2018. Он тяжело вздыхает, прикрывая глаза, проводит ладонью по опухшим векам, давит до появления желтых рябящих точек и резко открывает глаза, теряясь на мгновение в пространстве. Это его собственный способ уйти, заставить весь организм затаиться и устроить хотя бы минутную передышку. Как бы не двигалась их космическая станция… его собственная жизнь утекает слишком быстро. Ему чертовски не нравится. Уже двадцать семь, а за плечами только годы упорной учебы, за ворохом тетрадок которой не слышно ни веселого юношеского смеха, ни громкой клубной музыки. За плечами только усердная работа и лабораторное изучение метеоритных осколков и каких-то интересующих начальство объектов. За плечами только сухие отчеты и ничего большего. Намджун поднимается с места. Ему всегда есть куда пойти, если собственная комната становится слишком душной и противной. Он старается передвигаться по модулю бесшумно и незаметно. Если бы он мог сливаться с поверхностью, как хамелеон, он был бы самым счастливым на этом свете человеком, потому что замечающие его человеки — даже не люди — всегда стремятся подойти, поздороваться, поговорить о планируемом в центре мониторинге спектральных линий волновой эмиссии. И Киму тошно от того, что никто из них не спросит вместо «Как думаешь, сможем ли мы безопасно изучить рентгеновский луч свыше тридцати пяти электронвольт?» обычное «Как дела? Ты сегодня выспался?» Техник из центра, что прибыл совсем недавно, замечает его присутствие и салютует кружкой с какой-то непонятной жидкостью. Намджун титаническими усилиями сдерживает вежливое и умиротворенное выражение лица, здороваясь с ним. Но, как во всех самых страшных кошмарах про зомби, этот парень чувствует в нем признаки жизни и начинает двигаться в его сторону. — Привет, Джун. — произносит скрипучим голосом молодой человек и чуть кланяется ему навстречу, считая это чертовски культурным. Киму ничего не остается, кроме как повторить это бесполезное действие и уставиться в крысиные черные глаза, — Ты сегодня, знаю, составлял подробный отчет начальству о спектральном компле- — Ты не видел Сокджина? — прерывает его Намджун, не в силах справится с внутренним отвращением ко всему, что связано с работой. Он хочет отдохнуть. Из комнаты неподалеку высунулась заинтересованная темная макушка, стягивая что-то красное с головы. Намджун отметил, что в этот раз его комната закрыта. И это не может быть чем-то обычным, потому что Джин устал побольше его самого от этого постоянного молчания на рабочем месте, где нужно сосредоточиться и в миллиметрах просчитать расположение дозиметра, чтобы ни один радиационный комплекс соединений не проскочил мимо живой культуры клеток. Да, Джин, в отличие от практичного инженера-физиолога, работающего только с начинающим развитие модулем рентгеновских и радиационных излучений, Намджуна, занимался культивированием живой природы в условиях космического пространства. — Вы что-то хотели, Намджун? — в рамках установленной ими вежливости интересуется Сокджин и прикрывает ногой слишком широко открывающуюся дверь. Намджун и это замечает, а потому стремится поскорее избавиться от общества техника. Он бросает свое коронное: «прости, встретимся позже», которое уже для всех означает только «отвяжись, дай мне отдохнуть, мы больше не увидимся в ближайшие три месяца», и быстро подходит к приоткрытой для него двери. В комнате пахнет мандаринами. Намджун сводит брови к переносице и водит носом по воздуху, словно пытается принюхаться, как собака-ищейка. Не может быть, чтобы у него начались вкусовые галлюцинации раньше слуховых! Это просто противоречит всем ведомым смыслам и законам развития шизофрении или расстройства личности. Намджун знал. Намджун пол жизни с полу-медицинским работником прожил. В будущем Джин планирует перевестись в экспериментальный модуль Джуна, где будет заниматься только сухим составлением отчетов и планов, которые помогут начальству развить комплекс биомедицины в условиях космоса. Ему всегда была интересна эта тема, сколько знает его Намджун. Намджун пробегается взглядом по светлому помещению и с интересом замечает, что эта часть модуля выглядит как-то светлее. Может быть, это от того, что техник уже поработал над энергоблоками здесь и обновил систему освещения. А может быть, потому что эта комната принадлежит теплому и хозяйственному Джину. — Мандарины? — не удержавшись от негодования, со скепсисом в голосе спрашивает он и чуть щурится, стараясь понять, где именно тут подвох. Джин же в свою очередь молчит. Он только улыбается одним кончиком губы — слишком устал от перелета с Кибо — и вытаскивает из кармана синеватых штанов от униформы ароматические стикеры. Намджун знает, что это неправильно, но он всю свою жизнь называл их клипсами. Ему, почему-то, так было удобно. Джин легко перекинул ему один кружочек, похожий на мандарин в разрезе, не переставая улыбаться. Не переставая молчать. Джун покрутил в руках клипсу и с детской заинтересованностью в глазах поднес чуть ближе к носу, втягивая запах. Он был совершенно не похож на настоящий мандарин. Он больше походил на фармакологическое средство с экстрактом цитруса, но за неимением живой природы этого новогоднего атрибута, казался просто прекрасным заменителем. — Где ты их взял, хён? — опустив официал, который они разыгрывали только на работе, при рабочих лицах, спросил Намджун и прошел глубже в комнату. Пахнет Джином. Пахнет соленым соевым соусом или свежим кимччи, от которого желудок скручивается и ноет. Пахнет восточными пряностями и, наверное, немного домом. Для него в этом человеке заключался весь уют и тепло планеты Земля, родной Кореи, любимого Сеула и маленькой квартирки. Для него в нем заключалось все самое дорогое. Порой Намджуну не хватало. Он отгонял от себя мысли об этом самом глупом термине «отношения», потому что считал их банальной формальностью, которая никак не могла затесаться между их крепкой дружбой, построенной на полном доверии и понимании. Но порой ему действительно хотелось прижать к себе Джина, как когда-то в институте, когда преподаватель грозился поставить вопрос об отчислении курсанта, потому что тот, якобы, вел себя неподобающе настоящему астронавту — красил волосы! Тогда Джин действительно испугался, пообещал прекратить высветляться перед всем деканатом, а потом невидяще врезался в поджидающего его после выговора Намджуна. Только отскакивать не стал. Наоборот сильнее прижался. Порой Джуну хотелось заправить выбившуюся прядку темных — теперь натуральных — волос за ушко, провести по макушке большой ладонью или просто приласкать его, уставшего и замученного культивируемыми клетками, теплого и домашнего. И это желание росло в геометрической прогрессии, обратно пропорционально количеству проведенных дней на МКС вдали от дома. Особенно ранними утрами, когда Джин проходил мимо открытых дверей его спальни и желал неизменного «доброго утра и удачного дня». Он был непозволительно уютным в своей синей утепленной пижаме с мультяшными свинками и растрепанными разметавшимися волосами. — Лучше спроси, как я их хранил. — Джин шкодливо блеснул глазами и окунулся под стол, шебурша там пакетами и точно такой же сумкой для личных вещей, которую выдало им начальство центра при подготовке к вылету. Разрешили самое минимальное и самое необходимое. Ким достал из своей сумки мутную белую коробочку с крышкой на манер сейфа. Джун протянул свои заинтересованные ручонки к неопознанному объекту и удивленно расширил глаза, подмечая, какая тяжелая на вес эта штука. Интересно, как только ему позволили протащить что-то подобное. — Жидкий азот? — разглядывая снаружи коробку и покручивая ее в руках, заинтересованно спросил Джун и поднял взгляд на старшего. Тот стоял над ним с самодовольным лицом и широкой яркой улыбкой, освещая все вокруг лучше энергоблоков и бесящих синеватых ламп, что иногда мигали и гудели. — А еще? Джин похож на большого ребенка временами. Они все, кто замешан в области науки, больше похожи на детей с зазубренными сложным и непроизносимыми терминами на языке. Джин шаловливо провел пальцами по крышке, забирая коробку и начиная прокручивать сейфовый штурвал, чтобы открыть и продемонстрировать плоды своих упорных умственных трудов. Но Джун окольцевал его запястье, прося без слов остановиться и замереть хотя бы на минуту. Старший остановился. Он привык чувствовать настроение своего друга, привык подстраиваться под меланхоличное и быстро сменяющееся состояние Джуна, но иногда увлекался и уходил в собственные сангвинистические параллели, то затухая, то загораясь снова, не обращая внимания на то, что Намджуну вновь нужно спокойствие и несколько минут тишины. — Там хладоэлементы. — утвердительно качнул головой Джун, наперед зная устройство шкафчика для хранения клипсов с чертовым запахом мандаринов. Додуматься не сложно, если знать Джина столько, сколько знает он. Младший только сейчас заметил, что они почти одного роста. Только сейчас он заметил, что это невероятно удобно и как-то нежно. Потому что он может смотреть в наполненные космическим пространством и домашним уютом темные глаза с глянцевой блестящей радужкой. Глаза Джина всегда выражали готовность прийти, помочь, утешить и поддержать. А сейчас были наполнены чем-то не идентифицированным. Каким бы гениальным ученым, хорошим инженером и астронавтом не был Джун, он никогда не мог разгадать эту большую загадку под названием «Ким Сокджин». Молчание длится слишком долго. — Зачем ты пришел? — выпутывая свое запястье из некрепкой хватки, полушепотом спрашивает как-то надломлено Джин и отходит на несколько шагов. Джун отмечает срабатывание голубоватого датчика подачи кислорода, а значит дыхание стало интенсивней. И явно не у него. Он молчит ровно тридцать секунд, отсчитывая короткими щелчками ноготков о подушечку большого пальца каждую секунду. Растягивает губы в улыбке ровно на двадцать восьмой и поднимает взгляд на ничего непонимающего, но тоже окунувшегося в воспоминания Джина. — Не знаю, — на тридцать седьмой отвечает он. У обоих на щеках играет юношеская улыбка. Датчик кислорода перестает подачу, а значит спокойствие вновь воцарилось в комнате, — А ты зачем? — Я тут жи… — пытается моментально ответить Сокджин. — Нет. — прерывает его Джун и делает шаг навстречу. Голубенький значок датчика почему-то снова в действии. Джун хочет залезть в коробку управления этой машинки и проверить, не сломалась ли она к чертовой матери, но замечает, что его друг действительно слишком часто и прерывисто дышит. — Понятия не имею. — нагло врет. Оба знают. Молчание. Такое, как всегда любили они оба, но теперь каждому стало ненавистно. Была острая необходимость говорить, действовать, хоть что-нибудь. Джин неловко улыбнулся и забрался руками под тяжелую кофту, в которой Намджун уже давным-давно спарился бы и тридцать раз намок. Он достал новогоднюю шапочку Санты, водрузил ее на макушку и отвернулся, снова ныряя под стол, доставая оттуда вторую сумку для личных вещей. — Откуда… — Минхо из грузового отдал. Он при подготовке сразу отмахнулся и сказал, что она ему к черту не сдалась. А я забрал себе, потому что всякое пригодится. Джин подзывает к себе поближе своего друга, ждет пока тот сядет рядом. Он расстегивает заклепки, но не спешит открывать второй отсек. Он мягко ступает к двери, закрывает ее на кодированный замок и снова усаживается на пол. Он как будто бы не замечает Намджуна, но подача кислорода дает ему понять, что это совершенно не так. У Джуна уже голова кружится от концентрации. Или от пряного запаха Джина, что сейчас сидит, прижимается к его плечу, словно нуждается в этом — слишком близко. Намджун еще не определился точно. — Я знал, что мы можем задержаться. Нас сразу предупреждали. — заговорчески говорит Джин и улыбается краешком губ, открывая второй отсек своей запасной сумки. Он высыпает на пол все содержимое, а Джуну просто не верится. Ему кажется, что он спит, просто потому что на полу космического модуля Кибо, одной из крупнейших стыковок МКС, валяется по списку: три мишуры синего, желтого и красного цвета, две тоненькие и одна пышная и большая, елочная; два пакетика с елочными игрушками — простые шарики и в форме лесных зверушек; одна елочная гирлянда и совсем махонькая искусственная елочка с чуть помявшимися веточками. Джун округлил глаза, смотря скептически на Джина. А тот в свою очередь, накинул на шею тоненькую желтую мишуру, поправил бонбончик шапочки, чтобы он свисал сбоку, и зацепил за прядку волосы елочную игрушечку в форме синички. — Поможешь украсить? — тихо спрашивает Джин, ожидая поддержки в глазах напротив. А датчик не срабатывает, потому что старший находит то, что ему действительно нужно. — Начальство выкинет нас в открытый космос… — выдыхает Намджун, не в силах справиться с разносящимися по крови пылинками новогоднего предчувствия и какого-то уютного счастья, что бабочкой на плечо поместилась. — Зато клипсы сохранят запах. Джин смотрит долгих три секунды в глаза младшего, а тот смотрит в ответ. Не отрывает, не отводит, потому что пытается вскрыть эту завесу и наконец-то понять, почему так тянет. Почему необъяснимо хочется прижать к груди и выдыхать запах шампуня с папайей. Почему хочется улыбаться, когда улыбается. Почему хочется поддерживать как-то по-другому. У него самого сердце пробегается по всем кругам кровообращения, перегоняет адреналин быстрее, чем перемещается их Кибо по отношению к другим объектам МКС. Он сам не может понять, почему под ребрами что-то болезненно сжимается и чуть щиплет до треска альвеолярных пузырьков в легких. Намджун слышит, как щелкает датчик и закатывает глаза, поднимаясь с места. — И часто он у тебя так? Может, я посмотрю? — стараясь перевести тему со своего появившегося на щеках румянца, спрашивает он с готовностью сейчас же без ступенек взлететь до блока управления и перебрать его без всяких инструментов. Но Джин только смотрит на его пунцовые щеки и смеется заливисто, с хриплыми хлюпающими звуками. Он стучит ладонью по своему бедру, обтянутому синей плотной тканью униформы, и задыхается от своего беспричинного смеха, который точно так же беспричинно передавался как-то телепатически Джуну. Они не знают причины. Просто, наверное, это как-то правильно… вместе украшать пусть и временный дом к Новому году. Джин старается выглядить бодро, но он устал. Он действительно еле двигается по маленькой комнатке, больше прося что-нибудь передать или перевесить повыше. Но запах мандариновых стикеров, что разбросаны по всему помещению и возящийся под ногами Намджун, который перебирает подкинутой ему маленькой отверточкой гирлянду, помогают ему приободриться и насладиться поистине новогодним духом. Кажется, комната наполняется настоящим звездным свечением, и от него не тошнит, нет. От него хочется завернуться в лежащий на полу плед, прижаться к заветному теплу и выпить настоящего горячего шоколада. Сладко-сладкого, чтобы скулы свело вкупе с сияющей улыбкой. Джуну доставляет удовольствие наблюдать, как пружинит от пола своей легкой походкой Джин. У него ноги изящные и танцевально-сложенные даже в грубой униформе астронавта, работающего на космической станции с радиационным излучением культивируемых культур. Он в этой новогодней шапочке и мишуре не похож на ученого-биофизика. Он похож на маленького беззащитного ребенка, который с упоением ждет Нового года. Джин вешает лесных зверушек над своей кроватью, говоря что-то о том, что сможет завесить их простыней, если соберется куда-то уйти. Иначе начальство, в противном случае, завесит его за Транквилити без скафандра, и даже Джун будет не в силах его спасти. Джин рассказывает о том, что он обязательно повесит по близости зайчика и ежика, потому что они совсем безобидны, а в другой краешек поместит лису и волка, чтобы нечаянно не съели. Джин пускает по кромке гирлянды из игрушек толстую пышную мишуру, хоть и сомневается, что сможет спрятать ее. Однако, это отходит на второй план, когда он приступает к украшению искусственной елочки махонькими шариками. Джун каждый раз цепляется подушечками пальцев за ногтевые пластинки хёна, передавая ему очередной шарик темно-бордового или серебряного цвета. — Звездочку, Джун… Звездочку вместе надо. — прикрывая глаза челкой темной, говорит он и протягивает один край крохотной звезды для крохотной елки, чтобы Джун мог зацепиться. А Джун осторожно берется, ощущая весь трепет этого действа. Он не может сдержать своей нежности, а потому переплетает их запястья, опуская свою руку под хёнову. Ему чертовски тепло от махрового рукава темного теплого свитера Джина. Ему тепло от всего Джина в целом. Кажется, он начинает осознавать, почему именно ему так хотелось дарить свою заботу Джину, который, на самом деле, чуть старше его. Просто потому что он только по дню рождения старше. А на деле же совсем маленький, совсем-совсем ребенок, который, будучи серьезным, ученым и очень ответственным человеком, протащил на космическую станцию новогодние украшения. И Джун не уверен, что он был бы настолько счастлив и дошел бы до своего гениального открытия в области науки «Джинология», если бы хён не умудрился спрятать это и протащить через сотни тысяч километров. Даже клипсы с запахом мандаринов. Ненастоящих. Зато таких теплых. Они вместе опускают звездочку, словно колпачок на ручку, и мгновение любуются своим творением. У Джуна в груди трепетно порхает надоедливая бабочка с позолоченными крылышками и шелковыми кисточками на кончиках. Он дышать ровно не может, потому что она пересчитывает ребра как раз в те моменты, когда губ Джина касается улыбка. Джин не хочет ничего говорить. Чувствуется, что слова сейчас будут лишним грузом, висящим на плечах обоих. Джун поддерживает его, потому что эта тишина — какая-то другая. Она не грузная, не прерывается воем звездных китов и не наполняется усталыми вздохами. Она домашняя, наполненная запахом пряной кожи и шампуня с папайей, она прерывается тихим хихиканьем и нашептанной тихо шуткой. Она правильная. Нужная. Джун соединяет заново контакты между порванными проводами в гирлянде и паяет осторожно своей собственноручно созданной зажигалкой, которая вмещает в себя и пайку, и мощный фонарик, и мини-прикуриватель, от которого он часто заряжал телефон или электронную книгу с закаченными учебниками ядерной физики и биомедицины (для Джина). А Джин напротив сидит, скрестив ноги в позе лотоса, и вырезает канцелярским ножичком аккуратно сложенную снежинку. Он рассказывает что-то про Землю. Говорит о том, как любит выбирать подарки и дарить их всем своим друзьям — Джуну, Чонгуку и молодому преподавателю по астрономии. Как любит покупать сладости в новогодних подарках и раздавать их проходящим мимо в канун рождества деткам. Джун только паяет и внимательно впитывает каждое слово, стараясь усвоить. Выходит откровенно хреново, но он хотя бы пытается. Он как ученый знает, что «попытка — не пытка». — Вот почему ты не пришел к нам с Чонгуком на праздник в прошлом году. Ты раздавал конфеты на центральной площади Сеула? — с удивлением выдает он, заканчивая работу с гирляндой. — Именно. Джун качает головой. Он и не подозревал, сколько всего кроется за этой щекочущей самое сердце улыбкой и теплыми руками с запахом соевого соуса и сладостей. А теперь и искусственными мандаринами, от которых на секунду грустно. Джун отгоняет от себя все мысли о завтрашней работе, о продолжении отчетов и жизни, в целом. Ему хочется верить, что созданный ими мирок с разделенными на стороны зайчиками и лисами, с искусственной елочкой размером 3×3, с пятью снежинками размером чуть меньше ладони, никогда не откроется никому. Никогда не кончится. Джун предлагает проверить гирлянду от прикуривателя. Ведь если она взорвется или окажется неподходящей для космической станции, их обоих точно вышвырнут из почетного международного клуба астронавтов. И это будет непростительной ошибкой, которую не сможет принять ни один из них. Оба волнуются. Неизвестно от чего больше — от гирлянды-потенциальной-убийцы-карьеры или смешавшихся от близости дыханий. Джун подводит отсоединенные проводки к прикуривателю, ставит щипцами «плюс» и «минус», а затем опасливо жмет на кнопку. Гирлянда не планирует вести обратный отсчет или высвечивать азбукой Морзе «SOS». Она лишь приветливо сверкает огонечками, что переливаются без перебоев и мерцают в полумраке. Джин хлопает в ладоши, вероятно, от радости. Но в комнате тухнет полностью свет. Он собирается все исправить, но Джун лишь останавливает его, поднимая с пола плед. Джун оттряхивает его от частичек космической пыли и кусочков резаной на снежинки бумаги, разворачивает полностью и усаживается слишком близко к Джину. Он накидывает на его плечи другую сторону пледа, чувствует секундное промедление и мгновенное срабатывание чертового чувствительного датчика. Джин ответно тянется за теплом, жмется к его плечу и позволяет себе обнять его руку, уложив голову на плечо. Джун чуть вытягивает ноги, а Джин складывает на него свои. Они держат краешки пледа сцепленными, отчего ладони переплетаются. И это выглядит действительно волшебно в мигающих круглых огонечках. Это действительно похоже не сплетение их жизней и судеб: Джин загорается и светится надеждой от Джуна и его возможностей. Джуну нравится думать об этом. Он обязательно порассуждает, когда останется в одиночестве. Джин старше, пусть и не на много. Он приподнимается на одном локте и осторожно касается трепещущими губами щеки кимовой, запечатляет мягкий поцелуй-бабочку, что россыпью мурашек сыпется по всему телу. Намджуну кажется, что его ударило высоковольтным прибором, он даже хочет проверить свой прикуриватель, но тормозит, ощущая еще одно подобное прикосновение чуть ближе к краешкам губ. — Хён, — шепчет серьезно он и собирает крупинки сознания в кучу. — Пять лет уже, Намджун. Пять лет уже я вру, что «не знаю», зачем пошел за тобой. — почти отчаянно отвечает старший и заглядывает в перепуганные глаза своего младшего. Выглядит истерично, потому что ничего подобного в спокойных и мудрых глазах ни разу не прослеживалось. Сумасшествие, — Так почему ты не устал врать самому себе? Джун отстраняется. И не понимает, потому что тело остается на месте. Он только ближе прижимается к своему хёну, в противовес своим мыслям, которые кричат, бушуют и бьются в предсмертных конвульсиях, прося отчаянно о помощи. Он ни разу не испытывал ничего подобного, не желал никого подпускать к себе, потому что «эмоции дурманят ваш разум, мешают науке». — Ты смог украсить эту безнадежную каюту космической станции. А я не смогу украсить твою жизнь. — прикрывая глаза, выдает переломанным в тридцати семи местах голосом инженер и пытается подняться с места, чтобы выйти из комнаты и никогда сюда больше не возвращаться. Но Джин сегодня куда настойчивей, чем обычно. Он цепляет его за запястье, удерживает на месте и накрывает губы своим теплом. Джун ловит своим языком испуганный выдох старшего, потому что тот, кажется, и сам этого от себя не ожидал, а теперь не знал, куда себя деть. Джин проводит кончиком языка по нижней губе, а Джун только поддается и расслабляется. Он целует так нежно. Он целует как-то по-новогоднему, потому что в воздухе запах мандаринов, пряный запах бронзовой тонкой кожи. Потому что Джун хочет провести подушечкой по хрящику уха, но натыкается на подцепленную единственную синичку из пакетика игрушек. Он улыбается в поцелуй неумелый и первый и разрывает. — Я провожу разделение спектральных рентгеновских лучей, высчитывая точное количество электронвольт на каждую из коротких световых волн… Но не умею целоваться. — стыдливо выдает Джун, не сопротивляясь тому, что хён вешает на него мишуру, снятую со своих плеч. — Да потому что ты проводишь это разделение, ты и не умеешь целоваться. Ты свой пубертатный период пропустил за тетрадкой по ядерной физике. — смеется Джин, выключая гирлянду и погружая комнатку в полную темноту, — Но мы это исправим. Новогоднее чудо исправит.