Искаженный Сигнал

Пакстон Феттел (Второй Прототип)

 — Эй, слушай, ты серьезно? — Лена разражается привычным хохотом.  — Что? — с таким же смехом отзываюсь я. Все плывет и немного качается, но в этот раз не из-за отката. И даже не из-за алкоголя, к которому мы пока что и не притрагивались. А из-за попыток ощутить и одновременно проанализировать все те эмоции, что сейчас накрыли меня с головой. Было… Легко. Весело. Хотелось… развлекаться. Да, точно, развлекаться.  — Ты выбрался из клетки, в которой прожил всю жизнь, и все, на что хватило твоей фантазии — обратно себя в другую клетку загонять? Это же свобода, ау! Свобода! Можно идти куда хочешь, делать, что хочешь, а не просирать жизнь на тупое «убей их всех». Ты даже не думал ни разу о том, что будет дальше. Вообще словно никакой возможности своего дальнейшего существования не предполагал. Типа, кроме мести — больше вообще ничего не видно. Это как? Я не понимаю этого.  — Я тоже тебя не понимаю, — фыркаю я. И осторожно подтягиваясь на руках, смотрю вниз с края крыши. — Мы можем делать все, что угодно, но вместо этого лежим на крыше и смотрим на то, что происходит внизу. Зачем?  — Мы пытаемся понять, чего хотим от жизни в целом и на данный момент в частности. Вот мы выбраться из Оберна хотим?  — Хотим, — снова хохочу. Сам не знаю, почему.  — Вооот. А путь наружу мы искать хотим?  — Хотим.  — Но не сейчас.  — Но не сейчас, — подтверждаю я. Сейчас мне вообще ни о чем плохом думать не хотелось. Мысли, конечно, срывались то и дело на всякое дерьмо, но тут же меня накрывало теплой волной и все дерьмо из головы вылетало.  — Значит, нам надо разобраться, чего мы хотим вот прямо сейчас. Спать не хотим?  — Не хотим, — подтверждаю я. Переворачиваюсь на спину и смотрю наверх. Странно. Раньше я не обращал внимания, насколько красивое здесь небо. Безграничная синева, уходящая ввысь и серые громады облаков, которые, казалось, вот-вот рухнут на землю. — Красиво здесь.  — Красиво, — соглашается Ленка, пялясь на облака. — А давай твоих клонов набухаем?  — Это как? — не знаю, почему, но мне вдруг стала очень интересна эта идея.  — Ну, подольем им спиртяги и посмотрим, что делать будут.  — Думаешь, не заметят и выпьют?  — Кажется, у нас есть телепат. В смысле, ты же можешь заставить их выпить, или внушить им, что это вода, так?  — А зачем? — недоумевающе произнес я. И тут Ленка произнесла фразу, под эгидой которой и прошел наш дальнейший день.  — А по приколу! Самое страшное, что эта фраза была сочтена весомым аргументом и одновременно с этим — оправданием всех дальнейших действий как моих, так и ее. Действий наших. Общих. Потому что если на меня ложилась задача по реализации плана, то сами планы генерировал исключительно нездоровый мозг моей помощницы. В том, что ее мозг нездоров, сомневаться теперь не приходилось. Как и в том, что это «нездоровье» в итоге по телепатической связи распространилось и на меня. Иначе чем еще объяснить тот факт, что мне все ее идеи казались прикольными? Равно как и тот факт, что мне вдруг стал понятен смысл этого слова, ранее мне неизвестного. Час спустя мы наблюдали, как толпа моих проспиртованных клонов выносит армахемовский «блокпост».  — Да-а-а-а-а-а, я слышала о том, что бухло делает людей храбрей. Но это какой-то аттракцион невиданной храбрости.  — А чего только слышала? Сама не хочешь стать похрабрей? Альму бояться не будешь… — подначиваю ее я.  — Я и так ее уже не боюсь. Полезет — вон, цепью серебряной пиздану, мало не покажется. Да и вообще… У тебя вот печень запасная есть? У меня явно нет. И мозга запасного тоже. А от этого дела, — Лена щелкает пальцами себя по горлу, — люди и тупеют, и болеют, да и реакция у них становится хуевастенькой. А с учетом того, что у нас с тобой и так со здоровьем хер знает что происходит — я тебе этого ну конкретно не рекомендую. Тем более, что мы можем и без бухла неплохо повеселиться.  — Не, не совсем без бухла. Нам нужно теперь еще бухло, чтобы подлить его «Армахем». Для чистоты эксперимента.  — А ты можешь и их заставить его выпить?  — А ты во мне сомневаешься?  — Нисколько, — с хохотом заявляет мне Ленка. — Просто чтобы тебе последствий от этого не огрести. Меня снова пробивает на странный смех.  — Последствий не будет. Ты нивелируешь последствия для меня, я — последствия для тебя. Последствия будут… Потом. Если кто-то начнет кому-то грузить сеть нарочно. Надеюсь, мы до этого не дойдем.  — Э-э-э-э-э-э, погоди, — на мгновение привычное веселье слетает, сменяясь настороженностью. — А если я случайно ее перегружу? Ты это, учитывай, что я тут юзер новый, что к чему не особо-то ебу, мало ли что натворю. Разрывай тогда нафиг это дело…  — Да не. Там нельзя что-то перегрузить «случайно». Это… Тебе надо захотеть, чтобы человек почувствовал то дерьмо, что с тобой происходило. На своей шкуре испытал.  — Э, слушай, я чего-то вообще теперь не понимаю. Значит, Альма нарочно тебе по психике своими ощущениями долбанула?  — Угу.  — Вот же мразь. Неужели непонятно, что у тебя и так проблем достаточно? Молчу уже о том, что ты поубивать тех ублюдков и так бы согласился. Ну, без долбежки по психике. В смысле, даже мне уже не надо воспринимать твою или ее память, чтобы этим уродам долгой и мучительной смерти желать — хватило вербально высказанной информации, сведений с диска и того, что я ощутил своей тушкой, а тут… Бля. Сочувствую.  — Да ничего. В смысле, все нормально, — это само собой слетает с языка. — В смысле, это же дерьмо все равно уже в прошлом осталось, нафиг настроение портить и его вспоминать? Так ты можешь… Забыть? Смазать все свои воспоминания из памяти, перекрыть их чем-то еще? Чем-то новым, веселым… Вот почему… Вот в чем дело! А я и не понял. Мне нечем было перекрыть. Да и сейчас пока что нечем перекрыть такое. Только сейчас, когда заимствую твои эмоции и твою память могу ненадолго забыть все то, что было тогда. Вот почему рядом с тобой постоянно стараются быть Альма и брат. Брату меньше досталось. Но и у него теперь есть в памяти вещи, от которых он предпочтет хотя бы на время избавиться.  — Эй, — снова эмоции схлынули куда-то. Верни все как было, черт тебя подери! Я не хочу сейчас возвращаться! Не хочу, не хочу, не хочу!!! — Не надо. В смысле, ты не я. И то, что было с тобой — это нифига не нормально. Дерьмо в моей жизни — это вариант нормы, а ты…  — Знаю. Я ненормальный. Ненормальный даже по меркам таких ненормальных, как ты. И что? Тебе трудно дать мне побыть хотя бы один день нормальным человеком? По приколу, как ты все обычно делаешь.  — Пакстон, приколы заканчиваются там, где начинается опасность для других людей. Исчезнуть и спиздить спирт — прикольно, гробить врагов — прикольно, но делать то, что может нанести вред — я не Альма, извини.  — О чем ты?  — Я просто знаю, в каком ты будешь состоянии, когда этот день закончится.  — Откуда ты можешь знать… — практически прорычал я. Нить синхронизации разрывалась, оставляя пустоту и странную горечь внутри. Я больше всего на свете хотел оказаться снова там, в том мире, который никогда не мог почувствовать. И человек, который мне эту возможность дать мог, отказывался, прикрываясь моим благом. Еще немного — и я разозлюсь.  — У нас в детдоме были дети, которых усыновляли или брали под опеку. А потом возвращали через некоторое время. Им было намного хуже, чем нам. И тебе после этого дня будет намного хуже, чем когда-либо еще.  — Ты не можешь знать этого наверняка. И не можешь знать, согласились бы те дети никогда не переживать этого. И что-то мне подсказывает — ты сама им завидуешь. И хотела бы сама оказаться на их месте хотя бы на день, разве нет? Пусть даже потом бы тебя вернули — на время ты почувствовала бы себя снова любимой, дорогой кому-то…  — Использованной, — перебила меня девушка. — Тех, кого любят, не предают. Тех кого любят, закрывают от пуль своим телом. Ради тех, кого любят, идут на любые риски и на любые жертвы. Впрочем… — ее губы трогают саркастичная усмешка. — Это все равно того не стоит. Ты у нас Шекспира читал, помнится. Вспомни Офелию. И как она закончила. И кому нужна была ее любовь?  — Я не Гамлет, — бросаю я неожиданно сам для себя и разворачиваюсь спиной к ней.  — Что? — она не понимает. Я и сам не понимаю, что хотел сказать этим. Не понимаю ничего. Поэтому снова завожу разговор о синхронизации.  — Чем это плохо? Пусть и на время, но избавиться ото всего. Как от боли.  — Тем, что к моменту окончания действия морфия боль уходит. С болью душевной это не работает. Она возвращается. Вместе с пониманием, что все, что чуть ранее произошло, было обманом. Или самообманом. Называй как хочешь. Самообман… А разве не этим я занимаюсь всю жизнь? Сначала придумал себе любящую мать, хотя на деле Альма просто использовала меня. Потом — брата, который в реальности видеть меня не желает. Придумал ли я себе друга, вот в чем вопрос? Очень сложно узнать, как ведут себя нормальные друзья, когда у самого их никогда не было.  — Знаешь, а у меня появилась одна идея, — тихо произносит Лена. Подходит ко мне и хватает как-то привычно за руку. — Пошли со мной. Хочу показать тебе одно место. Если найду в этом кавардаке.  — О чем именно речь? — уточняю я. Но почему-то следую за ней, не требуя объяснений слишком настойчиво.  — Мне кажется, тебе это понравится. Может, я тебя слишком мало знаю, но почему-то думаю, что не ошибусь в своих предположениях, — витиевато отвечает она. Верней, увиливает от ответа. Что же, я заинтригован. Потому что впервые неизвестность впереди не заставляет собраться в клубок, ожидая подвоха или удара в спину, а заполняет сознание радостным предвкушением. Это тоже от нее? Или уже мое собственное? ***

Редд Янковски (Лена Иванова)

Мда, дела-делишки, творится что-то несусветное и я снова в этом во всем по самые уши. И ведь не отмажешься теперь в стиле «я не виноват, оно само», потому что о синхронизации между нами я знал. И знал очень давно, еще до первой встречи в реальности. В смысле, еще до тех пор, как выяснил, что мальчишка из сна на самом деле Феттел. Так вот, обладая этими знаниями, я уже триста раз мог побеспокоиться о возможных последствиях, но… Но почему-то пустил все на самотек. Итог уже известен — мы с Феттелом окончательно «синхронизировались», ну и стали воплощением старой русской поговорки «два дебила — это сила». Потому что если поодиночке мы еще сохраняли рамки адекватности, то при слиянии сознаний или как там оно называется — от адекватности не оставалось и следа. И в ход пошли все сумасбродные идеи, что раньше приходили мне в голову. Можно ли отвести глаза группе людей, а самим незаметно исчезнуть? Да, можно — нашего ухода даже Альма не заметила. Восприимчивы ли клоны к алкоголю? Да еще как. Я бы и еще идей сгенерировал, но самоконтроль пришлось возвращать из-за того, что внезапно выяснилась вся подоплека происходящего. Мда, дела. Дверь с нужной вывеской я разглядел еще за пару десятков метров до подхода. И подойдя к ней, толкнул ее внутрь, осторожно заглядывая в темное помещение. Если верна одна моя теория, возникшая тут в голове, тварей здесь быть не должно. И точно — в помещении пусто. Только сверху где-то мерцает аварийное освещение. Ну да пофиг, у меня фонарик заряженный.  — Заходи, — придерживаю дверь, давая Феттелу зайти внутрь. Захлопываю за нами тяжелую створку и осматриваюсь. Заодно наблюдая исподтишка за реакцией напарника.  — Библиотека? Я мог бы догадаться.  — Ну, я тут подумал, что раз ты любишь читать, то заценишь такое местечко.  — Про любовь к чтению ты из той игры узнала?  — Не только. Манера речи тебя выдает. Быстрый подбор синонимов, богатый словарный запас, способность к построению сложных речевых конструкций, отсутствие запинок и заминок при повседневных разговорах. В смысле, когда человек начинает запинаться, потому что ему тяжело о чем-то разговаривать или вспоминать — это одно, а когда он в простых разговорах ни о чем начинает заминки делать — это в глаза бросается. Ну, верней, в уши. Только… Можно вопрос. А где ты вообще книги раздобыл? В смысле, если какая-то учебная литература — это понятно, а вот если что-то кроме нее…  — Таких книг было всего три. Как бы ты выразилась, благослови боже чужое распиздяйство. Их забыли, я стащил и прочитал. Все. На самом деле не все. Понимаю это по тому, как он комкает предложения. Будто ему почему-то неприятно говорить об этом. Интересно, почему?  — Ты не хочешь об этом говорить. Странно. Обычно люди любят вспоминать о чем-то приятном.  — Я просто не привык делиться с кем-то этим. Вообще чем-то, касающимся меня.  — Редфорду ты про Шекспира рассказал. Сержанту, которого отправили в «Персей».  — Ему было неинтересно. А мне надо было выговориться. И он не задавал таких вопросов, как ты.  — Ну, я тебе открою секрет, задавать вопросы — это в принципе нормально. Если ты познакомился с человеком и хочешь узнать его получше, чтобы найти больше общих тем для беседы или совместных увлечений, задавание вопросов неизбежно.  — Или можно воспользоваться синхронизацией.  — Знаешь, вот эта вот твоя синхронизация… Во-первых, мы не знаем, как она действует на обычных людей, а во-вторых — учитывай, что есть вещи, о которых люди не хотят говорить или вспоминать. И если тебе задают вопрос — можно вежливо сказать, мол, давайте сменим тему — и все на том. А если к тебе лезут, нарушая личные границы… Впрочем, да. Я всерьез пытаюсь объяснить про личные границы человеку, который всю жизнь провел в камере под камерой.  — А ты попытайся, я понятливый, — фыркает Феттел, сам при этом делая несколько шагов вглубь помещения. — А я пока что посмотрю, что тут есть. Знаешь, я впервые вижу так много книг сразу.  — Я вживую как-то тоже. У меня только интернатовская библиотека была, ну а до нашей городской я так и не дошла — комп подогнали, а там все, что угодно найти можно. Кроме разве что какой-то узкоспециализированной и малотиражной литературы. Так вот, про личные границы. Есть определенная черта, дальше которой тебя человек не пустит, как ни старайся. Если слишком целенаправленно туда лезть — можно огрести по шее. Черта эта достаточно легко прощупывается в диалоге, если при задавании вопроса человек говорит, мол, не хочу такое обсуждать, слишком личное. Или предлагает сменить тему, или что-то в этом духе. Формулировки отличаются от человека к человеку, но в целом смысл понятен.  — Значит, я не обязан отвечать на твои расспросы.  — Я и не говорил никогда, что ты это делать обязан. Если помнишь, я в принципе против принудиловки. Пойнтман вон вообще ясно дал понять, что хоть мы ему и «свои», но в разговоре он не заинтересован. И смысл ему мозги долбать? Знаешь, как-то в интернете один умный человек написал, что общение — как секс: нужно убедить другого человека этим с тобой заниматься и удовольствие от процесса должно быть обоюдным. Так что если тебе не нравится отвечать на вопросы — просто скажи, и все на том. Ну и сам не обижайся, если кто-то скажет, что не до тебя сейчас или что не хочет какую-то тему обсуждать. С темой личных границ у многих еще бзик есть: не любят, когда кто-то рядом с ними в одной комнате находится или в пределах метра от них тусит. Не потому, что ты телепат или еще что-то, просто хочется людям, чтобы у них было какое-то «личное пространство».  — У тебя его нет.  — Пакстон, я — детдомовская. У нас в принципе смазано понятие личного пространства, как такового. Конечно, многое зависит от того, в каком возрасте в детдом попал и из каких условий. В смысле, было ли раньше выработано понятие личного пространства, как такового. У меня оно было. Потом в детдоме были другие условия жизни и этого пространства не стало. В комнате с тобой постоянно другой человек живет, иногда не один — смотря какие габариты комнаты и какие условия в самом детдоме. Этот человек может громко разговаривать, смеяться, пердеть, трахаться на соседней койке и много чем еще заниматься. Приходится очень быстро усваивать, что личного пространства как такового нет и учиться жить с учетом этого обстоятельства. В итоге у меня практически атрофировалось понятие границ как таковых. Верней, оно существует, но только в виде теоретической базы данных плюс поправки на поведение в обществе.  — В смысле, не-Альму ты бы не засунула в свой спальник? — подначивает меня Феттел.  — Прекрати, — я передернулся. Воспоминания о том, ЧТО именно спало почти все предшествующие ночи в одной постели со мной, заставили передернуться. Хотя… Я теперь сам примерно то же самое ЧТО-ТО, как и все остальные рядом со мной.  — Чему ты улыбаешься?  — Да так, ничему. Только что пришло в голову, что вы с Пойнтманом, фактически, единственные живые люди в нашей компании. А все остальные — мертвые. Знаешь… В той игре, про которую я тебе рассказывала, был один призрак. Он появлялся пару раз всего, но однажды сказал, что мертвые остаются мертвыми. Всегда думала, что он имеет в виду Альму. Верней то, что она, будучи мертвой, неспособна на те вещи, что присущи живым.  — Я не хочу говорить о ней.  — Да я как-то не о ней. Я больше о себе. О нас всех. Мне вот тут думается… Знаешь, во всяких киношках очень популярна тема возвращения мертвецов с того света. То же «Кладбище домашних животных» вспомнить. Суть их в том, что если человека возвращают с того света, то это… Уже больше не он. Понимаешь? Что его место на самом деле занимает одна из потусторонних тварей, которая начинает уничтожать все вокруг себя. Все посылы сводятся к тому, что мертвецам не место среди живых. Что они должны оставаться мертвецами, а они… Мы, верней, — я почувствовал, как голос сбивается.  — Лен, — Феттел отошел от книжного стеллажа и внезапно схватил меня за запястья. Я дернуться даже не успел, да и не хотел почему-то. — Знаешь, я не знаю ничего об этом твоем «Кладбище домашних животных» и прочих страшилках, и точно знаю, что есть вещи пострашней не-мертвых или как вас там называть…  — Я о…  — Еще я знаю, — не дал мне договорить телепат, — что в каждом из вас пресловутой человечности больше, чем я видел во всех встреченных до этих дней людях, вместе взятых. И если судить с позиции того человеческого, что в них есть, то именно им, а не вам, не должно быть места среди живых. И раз уж они каким-то образом умудряются существовать, как и им подобные твари по всему миру, то уж от вашего присутствия здесь никакой катастрофы не произойдет и конец света не настанет. Киваю. Потому что мне нечего ответить. Потому что понимаю — отчасти он прав. И хоть все это выглядит странно, донельзя паранормально и неестественно в принципе, я… Не вижу причин отказываться от существующего порядка вещей. По крайней мере, пока что. В смысле, если бы действительно из-за «мертвых среди живых» существовал бы риск угробить все миллиарды местного населения — там дело одно. А так… Пока от нас вреда не больше, чем от среднестатистических вполне живых людей, многие из которых те еще подонки — почему бы и не посуществовать в захваченных случайно телах? Интересно, что по этому поводу думают остальные. И приходили ли им в голову такие же мысли, что и мне сейчас? Наверное, приходили.  — Что же, раз мы с этим закончили, я пойду и выберу себе что-нибудь почитать.  — Может, подсказать? — предлагаю я.  — Валяй, — соглашается телепат. Слишком быстро, будто ждал этого высказывания. Хотя… Может, он и ждал. В принципе, я не самое непредсказуемое существо в этом мире, так что можно и просчитать, что скажу или предложу. Кстати, надо бы прояснить один момент.  — Почему ты продолжаешь называть меня Леной? Я, кажется, уже говорил, что теперь предстоит обращаться, как к Редду Янковски. Ты и мне усложняешь процесс привыкания к новому телу — опять сбиваться на женские окончания в разговоре начал, и привычку себе дурную заводишь — не поймут люди при нашем выходе в мир, почему ты парня девчонкой зовешь.  — Мне плевать на то. что они не поймут и о чем подумают.  — А на меня? Тоже плевать? — задаю провокационный вопрос. Феттел, как и ожидалось, от ответа уклоняется, вместо этого развивает странную мысль.  — Складывается ощущение, будто бы ты рада тому факту, что оказалась в другом теле. Понимаю, что он подразумевает, и от осознания этого меня пробивает на смех.  — Слушай, хватит мне комплексы прикручивать и придумывать. Хочешь найти — смотри ближе, а не в том секторе.  — А если серьезно?  — А если серьезно, то я рада, что в принципе оказалась живой и относительно невредимой, пусть и в чужом теле. Между нами говоря — я сильно сомневаюсь, что всем умершим не своей смертью так везет. Да вон даже помощников наших с Пойнтманом вспомнить: вроде хорошие люди, по идее должны валить в обещанный после смерти рай или куда там еще, а они вон, рядом торчат и нам помогают.  — За комплимент, в общем-то, спасибо. Но я здесь по другому поводу, — внезапно раздается голос откуда-то позади меня. Феттел смотрит туда, нахмурившись. А я оборачиваюсь уже зная, кто именно пришел по наши души. Холидей. — Чтоб вы двое знали — там ваши немножко так волнуются. Самую малость, да. Настолько немножко, что уже прикинули маршрут вашего следования и необходимое снаряжение для различных спасательных алгоритмов в случае чего. Впрочем, вы их ожидания все равно не оправдали.  — А что, надо оправдать? — фыркает Феттел.  — Чтобы их оправдать, надо их сначала узнать, — поправляю телепата я.  — Думаешь, мне это будет очень сложно?  — Думаешь, у нас есть право копаться в их мыслях? Вряд ли им это понравится, а против воли своих переть — это не по понятиям.  — Да-да, вести себя прилично, своих не обижать, я все помню. Зануда, — снова фырканье. Отвечаю таким же, а потом оборачиваюсь к призраку. Того уже и след простыл, выходит — он примерно понял, где мы находимся, и слился докладывать нашим. Что же… У нас есть два пути. И, хоть идея поиграть с ними в догонялки кажется мне достаточно привлекательной — осознание тех пиздюлей, что нам дадут по обнаружению, сводит ее привлекательность на нет. Поэтому я лучше Феттелу список рекомендованной литературы подгоню, основываясь на своих предпочтениях, ну а потом дождусь наших и буду думать, что делать дальше со всем этим дерьмом. Включая поиск способа выбраться из Оберна. А то наши там уже чуть ли не гнездо вьют в заброшенной гостинице, судя по всему, а я вот предпочту-таки свалить… Причем побыстрей. Хотя да — для того, чтобы свалить, нужно словить озарение. А озарения меня посещать явно не планировали. Ага, не планировали, как же. Посетили еще как, правда — обернулись их последствия весьма неожиданными ситуациями.