Let's save each other?

Идя к психотерапевту Достоевский ни на что не надеялся. Он был уверен, что очередной врач не сможет ему помочь. Никто не смог. Впрочем, он ничего не терял, поэтому почему бы и нет? ’Забавно наблюдать за твоими попытками улучшить состояние’ Фёдор молчал, он привык слышать эти голоса, вот только иногда становилось совсем невыносимо. ’Молчишь. Всегда молчишь. Так тебе от нас не избавиться. Постучав и получив одобрительный ответ, он вошёл. —Ах, это ты. Я надеялся, что ты придёшь. – Дазай оторвался от заполнения бумаг, сложив их аккуратной стопкой на край стола. – Мы не познакомились, я Дазай Осаму. —Фёдор Достоевский, – ответил он, садясь на диванчик, отмечая то, что он намного мягче и удобнее, чем у других психотерапевтов. —Так, прежде чем переходить к сути проблемы, я предпочитаю лучше узнать пациента, расскажи о себе, например то, как ты оказался в Японии. —Я переехал сюда пять лет назад, когда стал совершеннолетним. Всегда интересовался этой страной и культурой. Пиздишь, ты пытался сбежать от нас Федя качнул головой, пытаясь отогнать их, что не осталось незамеченным врачом. —Скучаешь по дому? – он был заинтересован в рассказе русского. —Нет, не особо, мне здесь нравится. С домом связаны не очень приятные воспоминания. —Пока не буду спрашивать. —Да, не стоит. —Чем занимаешься по жизни? – диалог больше походит на допрос. —Программист, но в основном хакер-информатор, – Федя был уверен, что этому человеку можно рассказать о своей не совсем законной деятельности, он не был похож на того, кто сразу побежит в полицию, к тому же, существует политика конфиденциальности. —Ты делаешь это по ночам? Из-за этого у тебе огромные синяки под глазами? – как и предполагалось, суицидник не особо обратил на это внимание. Фёдор хмыкнул. —Да, по ночам, но это больше следствие, чем причина. У меня проблемы со сном. И синяки – это часть меня, без которой я не существую. —Это основные проблемы или тоже одно из следствий чего-то глобального? —Вообще-то меня мучают голоса. – отозвался русский совершенно спокойно. Ни одна мышца на лице Фёдора не изменилась, рассказывать об этом стало обыденностью, – и ещё галлюцинации, тревожность, перерастающая в панические атаки, – Дазай нахмурился, что-то записывая в блокнот. —Что они говорят и как давно? – он считал своей кабинет вполне уютным, но сейчас каждой клеткой тела чувствовалось напряжение, появившееся в воздухе. —То, насколько я жалок, не способен, дефектен. Что я никому не нужен, постоянно порчу людям жизнь. Упрекают меня во всех проблемах, – Осаму показался жутким тот факт, что пациент рассказывал всё это так спокойно, буквально с лёгкостью, – иногда они начинают орать настолько невыносимо, что хочется разбить голову о ближайший дверной косяк, выгрызть вены, сделать что угодно, лишь бы не слышать их. От них не спрятаться, они везде преследуют меня. Ночью хуже: они становятся материальными. Угрозы перестают быть пустым звуком и воплощаются в жизнь. И я не помню, когда первый раз услышал голоса, лет в 7, вроде… —Они молчат сейчас? – Дазай выглядел напряжённо-сосредоточенным. Он уже догадывался о диагнозе, но оставалось уточнить пару деталей. —Нет, они никогда не замолкают, комментируют все мои действия, сейчас веселятся. Им забавно наблюдать за ‘моими попытками улучшить состояние’, в чём-то я даже с ними согласен. Меня правда уже не спасти, если так можно выразиться. Ты зря тратишь своё время. —Теперь это персональный вызов, – Достоевский усмехнулся, – я вылечу тебя или мы вместе покончим с собой, как тебе идея? —Тебе не надоело притворяться кем-то другим? —На этом вся моя жизнь строится, – Дазай горько улыбнулся. * Возможно, причина в возрасте или схожем характере, но у Дазая получилось расположить к себе Фёдора за неделю. Остальным же на это требовалось не меньше месяца. Его терапии отличались: вместо однотипных вопросов о самочувствии они могли непринуждённо разговаривать о чае, музыке, книгах, тема находилась сама собой. С Дазаем было легко, они понимали друг друга. Достоевскому нравилось проводить время с ним, в какой-то момент он поймал себя на мысли, что ждёт следующей встречи со своим врачём. Иногда даже голоса затихали, не мешая им. Федя мог бы считать его своим другом. Дазай правда был другим и парень верил, что он ему поможет. Психотерапевту не менее нравилось общаться с Фёдором. На терапиях он всегда разговаривал с пациентами на отдалённые темы, ничто не раскроет человека лучше, чем непосредственные беседы об интересах. Но в отличии от других больных, мнение Фёдора не было таким заурядным, Осаму интересовался им и личностью Достоевского. Он был единственным, с кем шатен был почти настоящим, Федя никогда не осуждал, а в сиреневых глазах читалось понимание. А ещё Дозе было жалко этого парня. За две недели он не до конца определился с диагнозом, но даже предположения не были радужными. Сейчас оставалось поставить правильный, одна ошибка может привести к фатальному ухудшению. —Тебе хуже? – Федя оторвался от задумчивых покусываний ногтя большого пальца правой руки, поворачивая голову к Дазаю. Тени под глазами увеличились и стали глубже, в самих глазах не было привычного холодного блеска, они казались пустыми. – Снова голоса? —Нет, к их рассказам о моей неполноценности я практически привык. – вернул взгляд в пустоту, продолжая покусывать ноготь. – Панические атаки, в последнее время они участились. —Насколько всё плохо? Фёдор вспомнил, как сидел ночью в углу почти разнесённой комнаты, натягивая на себя одеяло. Они уже материализовались и были совсем близко. —Не всё так плохо. Хотя-бы по сравнению с прошлым разом. —Ты живёшь один? – кивок. – Может у тебя есть друг, который сможет успокаивать тебя во время приступов? —Вообще-то.. ты мой единственный друг.. – Дазай заулыбался. – Что тебя так радует? —Тогда я выполню свой дружеский долг. Как ты смотришь на то, чтобы переехать ко мне, на какое-то время? Так я смогу увидеть проблему вне этого кабинета. Мне будет легче помочь тебе. 'Помочь? Он не сможет. Он такой же, как остальные, но с другими методами’ Теперь Феде хотелось доказать им, что Дазай спасёт его. * Парень прошёлся по коридору, везя за собой чемодан с небольшим количеством вещей, их в принципе было не особо много, с собой же он взял пару домашних маек, рубашки, джинсы, свитер, ну и, конечно, нижнее бельё. Зайдя в квартиру, темноволосый почувствовал тепло, причём не только физически. Здесь было уютно, чувствовалось расслабление, в квартире Фёдора было холодно: холодные оттенки стен и мебели, постоянный сумрак, освещённый только таким же холодным светом экрана ноутбука. Сил что-то менять не было. Пока Дазай подготавливал его комнату, русский прошёл в гостиную. Возле стены стоял большой диван, рядом – журнальный столик. На стене напротив висела плазма. Также вдоль этой стены стояли стеллажи. Гость отметил большое количество книг, на некоторых полках стояли фотографии в рамочках, видимо, друзей Осаму и несколько бутылок вина на подставках. Внимание Фёдора привлекла стоявшая в углу комнаты акустическая гитара. Парень подошёл, рассматривая её, провёл рукой по чёрной лакированной поверхности, коснулся струн, из-за чего те издали неприятный звук. Он давно не играл. —Забрал у ‘бывшего’ в качестве моральной компенсации, – Достоевский вздрогнул, сзади стоял хозяин квартиры, тихо зашедший в комнату, – вместе с вином. —Ты умеешь играть? —Нет, хотел научиться, но руки не доходят. А ты? —Я – да. —Знаешь, творчество – неотъемлемая часть психологической реабилитации, особенно музыка. Многим людям она помогает выплеснуть негативные эмоции в написании текстов и сложении аккордов. Можешь сыграть что-нибудь? —Не думаю, что это хорошая идея. —Да ладно, у тебя красивый голос, думаю, поёшь ты тоже красиво. Пожалуйста. —Мм.. Ладно. Я давно не держал в руках гитару, поэтому.. – Федя взял инструмент, направляясь к дивану, после небольшой настройки, Дост зажал аккорд, начиная перебирать струны длинными тонкими пальцами, начал неуверенно петь. Русский язык звучал немного грубовато для японца, но приятный, чуть хрипловатый, тихий голос это не портило. —”Мы череcчур увеличили дозу, Вспомнили все, что хотели забыть Или на рельсы легли слишком поздно – Бог устал нас любить. Бог устал нас любить. Бог просто устал нас любить, Бог просто устал.” – петь кому-то было странно и ужасно смущающе. Русский не знал, что им движило, когда он решил спеть Дазаю. Вообще-то он никогда не играл на публику, тихо отсиживался в своей комнате, изучая новые аккорды. Сначала голос пациента немного дрожал, позже, прочувствовав музыку, его движения и пение стали более уверенными. —”Вот она гильза от пули навылет, Карта, которую нечем покрыть. Мы остаемся одни в этом мире – Бог устал нас любить. Бог устал нас любить Бог просто устал нас любить Бог просто устал.” – Дазай наблюдал за игрой русского, он бы не сказал, что парень перед ним – самоучка, не бравшая инструмент в руки несколько лет. Изящные плавные движения не менее изящных рук завораживали. Японец не понимал слов, но был уверен что они полны смысла, немало важного для темноволосого, хотя бы по тому, как парень сливался с музыкой, уходил в чертоги сознания, задумываясь о чём-то своём. —”Я рассказал бы тебе все, что знаю, Только об этом нельзя говорить. Выпавший снег никогда не растает – Бог устал нас любить. Бог устал нас любить. Бог просто устал нас любить. Бог просто устал.¹ Фёдор вышел из состояния астрала, открыв глаза. Последний аккорд затихал, отдаваясь эхом в комнате. В это же время Осаму перестал созерцать задумчивое лицо гостя, опустив взгляд. —Знаешь, Достоевский, я восхищён. И я не верю, что ты давно не играл, – Федя смутился. —Обычная игра, не думаю, что она может кого-то восхитить. —Меня восхищает не игра, а ты в ней.