Лисенок

      — Держи свою маску, лисеныш, — злой голос, в котором ненависть и презрение мешаются со страхом. Стук гипсовой маски по утоптанной в камень земле. Вон одно ушко даже откололось. Поднять, прижать к себе и отбежать подальше, спрятаться в кроне раскидистого дерева, и там рассмотреть свою добычу получше. Гладить, шептать что-то себе под нос, огорченно касаться пальцами трещинки, пробежавшей по гипсу — плохо, непрочно, разломается. А как починить она и не знает. Но добычу все равно приносит домой — в небольшую квартирку под самой крышей — и прячет в шкаф к другим сокровищам. Их немного: алый старый шарф, хранящий чей-то неуловимый запах (за столько времени любой запах может выветриться, но она помнит его настолько хорошо, что стоит прикоснуться и он ощущается снова), странноватый кошелек-лягушка, да теперь вот треснутая гипсовая маска. Так мало — но все ее, нужное, ценное, свое.       Сложно жить так, не зная о себе ничего. Собирая себя из обрывков и крупиц, вымывая золотые песчинки из болотной грязи презрения и ненависти, на которые нет ответа и нет оправдания. Она знает о себе немного, и это немногое состоит из имени, лица, которое каждый день видится в зеркале, и того, что одно ее существование заслуживает презрения. Почему? Совсем недавно она еще спрашивала, кричала этот единственный вопрос в пустые и холодные глаза этого мира и не находила ответа. Если не можешь ничего сделать — прими как факт. И она приняла тот факт, что Узумаки Наруко — девочка, которую не любит целая деревня. Подумать только: целая огромная деревня и одна маленькая девочка. Смешно, если бы не было так грустно.       — Ничего, я обязательно стану Хокаге, и они еще пожалеют об этом, — обещает Наруко своему отражению, потирает разбитый в драке нос и все-таки умывается. Если не знать наверняка, за девочку ее принять трудно: встрепанные неровно обрезанные волосы, вечно разбитые коленки и расцарапанный нос. Просторная футболка с дыркой и потертые шорты довершают образ сорванца. Но это Наруко волнует мало. Гораздо интереснее то, что надо все-таки отмыть лицо и появиться на занятиях в более или менее приличном виде. Она старательно трет его, пытаясь оттереть усы-полоски, которые никак не желают сходить, и еще не знает, что усилия эти напрасны, и первый день в Академии закончится подбитым глазом и злостно покусанным врагом. Если не можешь достать кулаком — кусай. Откуда этот воинственный принцип взялся в ее голове, Наруко и сама не знает, но следует свято вместе с идеей о том, что кусаться надо до последнего зуба. И царапаться, и вообще.       Лучше не становится ни во второй, ни в последующие дни обучения. Можно сказать, лучше не становится в принципе. И класс, полный хихикающих умытых заботливо собранных любимых родителями детей, вызывает желание покусать всех. До крови и визга. Потому что у них есть все, а у нее только старый шарф, дырявый кошелек да треснувшая маска. И глаза будто застилает изнутри алая пелена, хочется биться, кричать — стереть с лиц всю их радость, поднимается изнутри что-то темное и злое, а потом вдруг отступает. Не уходит медленно, как набежавшая на берег волна, а обрывается резко, зло, будто кто-то невидимый захлопнул случайно приоткрытую дверь.       А потом мир оборачивается вокруг своей оси — и все меняется. Кроме любимых и лелеемых в классе появляется еще один, кто смотрит прямо перед собой холодным пустым взглядом. И невольно думается — ему хуже, он знал, какого это. Она не знает того, чего у нее никогда не было. Этот взгляд отчего-то преследует, не дает покоя, и рвется, рвется изнутри что-то еще, не алое и злое, а золотисто-рыжее, но такое же горячее, обжигающее, непонятное.