Лисенок

      Так уж вышло, что встреча с Хаку была единственным занимательным событием в их миссии. Ну кроме того, что ходить по деревьям они все-таки научились. Строительство моста близилось к завершению, все вокруг казалось удивительно мирным, а Наруко не отпускало надвигающиеся ощущение беды — не верилось, что с Гато могло все так просто закончиться. Сенсею тоже не верилось, потому кто-то из них постоянно оставался в доме мостостроителя и присматривал за его семьей — вдруг их захотят похитить и таким образом прервать постройку моста.       Наруко оставила дом всего на несколько минут — отлавливала решившего в очередной раз куда-то сбежать нытика Инари. А когда они возвращались обратно, сразу почувствовала — что-то случилось. Впрочем, парочка бандитов, пусть даже вооруженных мечами, может и годилась, чтобы запугивать деревенских, но для шиноби они не противники. Даже если этот шиноби всего лишь девчонка и вчерашний выпускник Академии. Последний в списке. Вот только новости они принесли неважные. Достаточные, чтобы Наруко рванула к мосту на всей доступной скорости. И все равно самую чуточку не успела.       Наруко ненавидела зеркала. Гладкие холодные и равнодушные поверхности, раз за разом безжалостно отражающие синяки, слезы, длинные царапины поверх отметин на лице, которые она хотела вырвать с мясом. Ненавидела.       Весь огромный мост искрился зеркалами — холодными, инистыми, вокруг них кружились снежинки, а еще мелькала тень. Быстро-быстро, быстрее, чем Наруко могла разглядеть хоть что-то. А Саске мог: смотрел, до предела расширив глаза и вливая в них последние клочья чакры, и видел каждое отточенное движение, вот только красного на белых зеркалах от этого не становилось меньше. Совсем рядом надрывно, как в последний раз, рыдала Сакура, но не выпускала из трясущихся пальцев кунай, и тоже смотрела — в густой туман, поднимающийся все выше над землей, и скрывающий все: зеркала, рубиновые капли на них, яркие волосы Сакуры и застывшие в молчаливом противостоянии фигуры сенсея и того мечника, имени которого Наруко никак не могла вспомнить. Как не могла понять как — откуда он вообще здесь очутился. Не следовало доверять всяким чужим АНБУ. Пока сам не отрежешь голову врагу. И потом тоже лучше поостеречься.       Мысли в голове — непривычно холодные и странные, они идут, текут рыжеватой пеленой, а вместе с ними приходит жар — закручивается в спираль, разгоняя туман вокруг, и чакры — впервые в жизни — столько, что кажется хватит на все. Только Наруко и пользоваться ей толком не умеет. Льется рекой — а куда направить непонятно. И Наруко злится. Сильно, ярко, как никогда до того. И бьет — по-простому, вперед, через туман к ненавистным зеркалам, которые корчатся и растекаются бессильными каплями воды, а еще звенят острыми осколками-иглами, несутся вперед, но она их словно не замечает — позволяет пройти насквозь. Что угодно, лишь бы добраться до человека в маске, который так жестоко их обманул. А потом маска трескается — и вся злость, вся сила куда-то исчезает, потому что под ней — лицо. Молодое и такое знакомое, что хочется просто сесть и завыть, как любимые собаки Какаши-сенсея. И это мгновение — промедление — вдруг оказывается достаточным, чтобы тонкая и длинная игла ударила под ключицу, а за ней еще и еще одна, с хирургической точностью обрывая потоки чакры и почти отключая сознание.       Наруко падает и видит, как разлетаются последние клочья тумана, а о собаках она вспомнила не просто так, а потому что Какаши-сенсей их позвал — всю свору, шестерых ради мгновения неподвижности одного нукенина. А пальцы у него — белые-белые от искрящихся молниевых разрядов. Наруко видит, как молния погружается в зеркальную ледяную поверхность, расползается по ней и встряхивает так, что даже она чувствует искорки в волосах, но цель достигнута — вместо точного удара чакра бьет по площади, задевая всех и никого слишком серьезно. Ну если не считать мостостроителя, которого едва успевает поймать Сакура. Наруко это замечает самым краешком глаза, потому что спасительный разряд уже встряхнул болью ее нервы, помог выдрать из тела опасные иглы, а во рту уже солоно и пряно от поднимающейся злости, и удар — быстрый, текучий, что и Учиха бы обзавидовался уже не остановить.       Так кажется. Так хочется верить, пока тело бессильно катится по ухоженным плитам моста, небрежно отброшенное ударом меча. Опять — плашмя, опять — не убить, и даже на иглах ни капли яда. И от этого милосердия, от молчаливой доброты за зловещим оскалом хочется кричать. Биться на камнях и выгрызать с мясом что-то из собственного нутра. Только с губ срывается одно-единственное, злое:       — Зачем опять? Убивай, если хочешь. А нет — к чему все тогда. Не игры же. Или тебе смешно?       И много других слов, глупых, не имеющих смысла здесь и сейчас, когда опять схлестнулись — не люди, интересы тех, кто над ними, для кого маленькая Страна Волн — только удобный плацдарм и источник. И злости снова становится много, больше, чем может вместить одно человеческое существо — и она рвется наружу, расплескивается жгучими всполохами, растекается, выбивая воронки в плитах — таких с любовью прилаженных, новеньких. Мост скрипит опорами, а поднявшаяся вдруг волна сносит всех, крутит, испаряется с шипением, стоит только смешаться с рыжим. И Наруко сквозь пар видит — женщину в ярко-рыжими волосами и странной прической, человека с одним глазом и забавными серьгами-свитками, но пара становится все больше, он заполняет голову до тех пор, пока в ней ничего другого не остается. Только пар и мучительное ощущение, что все опять решилось без них и не так.