Найдёныш

Кенма не любит дороги. Наверное, это следует считать проявлением ПТСР. Кенма не боится вида крови, может легко и без опаски сесть в поезд или автобус, встречает Куро после работы, проходя короткий путь к их цехам в одиночку, но все равно нервничает, замирая на переходе, не успев перейти на синий. Кенма понимает - это глупо, по статистике аварии происходят повсеместно, и обманчиво безопасный тротуар тоже не помеха многотонному автомобилю. Но тревожное предчувствие не оставляет. Кенма - реалист и предпочитает видеть факты, а не волноваться почем зря, но все равно ждет подвоха, когда идет к Куро, ежась под мелкой моросью, затянувшей небо с самого утра. Кошачья интуиция не обманывает. Только не угадать, где опасность притаилась. Парк с озером и золотыми рыбками, магазин с любимым яблочным пирогом, ключник, вот показался завод. Их окраинный район тихий и зеленый, не заблудишься, даже если захочешь, и опасного ничего, хоть среди ночи иди гулять. Они с Куро и ходили несколько раз, было дело. Светофор подмигивает, отсчитывая мгновения, и Кенма провожает взглядом проносящиеся мимо автомобили. Потом переводит взгляд на забор с другой стороны – ему туда, у Куро как раз смена заканчивается. Синий загорается и Кенма шагает на блестящую от дождевой влаги полосу перехода-зебры. Замечает Куро, выходящего за ворота. Следом тащится Бокуто, вдохновенно размахивая руками, и Кенме немного смешно - энтузиазма у филина всегда было хоть отбавляй. Куро вскидывает руку – помахать идущему к ним котёнку и замирает на полушаге. Резкий визг тормозов ввинчивается, кажется прямо в мозг. Ало-красная, нелепо яркая в осенней серости тойота вылетает из-за поворота и не успевает затормозить перед переходом, с одинокой хрупкой фигуркой. Куро кричит и не слышит собственного голоса – только грохот крови в висках. Глупо и безнадежно рвется туда – семь шагов, блестящий от дождя асфальт с разводами бензиновой пленки. Ему кажется – это не взаправду. Ему кажется – кошмарный сон и надо проснуться. Ему кажется – он сходит с ума. Картинки калейдоскопом сменяют одна другую: Кенма недоуменно поворачивает голову и рот у него удивленно приоткрыт, а водитель тойоты с перекошенным лицом пытается вывернуть руль и не успевает. Кенма смотрит на него широко распахнутыми глазами, а на краю зрения грузовик сминает бок автобуса и лицо водителя скомкано гримасой ужаса. Куро не чувствует боли, когда поврежденная нога подламывается и он с размаху летит коленями в асфальт. - Ке-енма! Тойота врезается в столб светофора и ее заносит. Безнадежно и неотвратимо. Веером рассыпается по асфальту крошево стекла. Кенма взмахивает руками и падает от удара. Автобус вздрагивает как в припадке, кричат пассажиры, а Кенма падает вперед и под ухом у него торчит осколок стекла и кровь хлещет на руки, слишком много, бутафорски-ненатурально, как бывает только в кино. Ярко-алая, под цвет формы. Куро пытается подняться и хватается за голову, которая кажется, сейчас взорвется от нахлынувших воспоминаний. - Не-е-ет! Звуки рушатся лавиной, погребая под собой. Воет сигнализация, голосит женщина на остановке. Бешеным быком ревет Бокуто, встряхивая приятеля за шкирку. И Кенма неподвижно скорчившийся у бордюра. Капюшон свалился, и светлые волосы темнеют от быстро пропитывающей их воды и крови. Осколки продолжают сыпаться, саднит спину, сломанный поручень больно бьет в колено и бок, но Куро видит только распахнутые стекленеющие глаза и светлые волосы, темнеющие от быстро пропитывающей их крови. Кенма пытается шевельнуть губами, что-то ударяет в затылок и… - Не-е-е-ет… Куро воет отчаянно, вырывается и, по-крабьи припадая на левую ногу, торопится туда, где уже начали собираться люди, и отчаянно ругающийся водитель выпутывается из-под нелепо выпирающего пузыря подушки безопасности. - Кенма… - губы не слушаются. Куро падает коленками в лужу, переворачивает невесомое тело, до рези вглядываясь в неподвижное лицо с бледными губами, в тени от ресниц на скулах. Стирает ладонью пятно грязи со щеки и тонкую струйку крови сбегающую по шее. Картинка схлопывается, собирается в одну – крики вокруг, осколки стекла и обмякшее тело на руках. - Нет, только не снова. – Куро трясет Кенму, не сознавая до конца, что делает, пытается заставить очнуться. И дергается, когда крепкие руки ловят его за плечи. - Пусти! Женщина на остановке все голосит, требуя от кого-то, чтоб срочно вызвали скорую. Гудят голоса – и откуда только, стоит случится чему-то подобному, на самой пустынной улице немедленно собирается толпа? - Пропустите. Я врач! – голос у Акааши сорванный и хриплый, издалека увидел, что произошло, и рванул бегом. Перед ним расступаются. Куро дергается, пытаясь вырваться из крепкой хватки Бокуто, не понимая, что ему пытаются не дать навредить. Больно въезжает ему локтем в живот. И замирает оглушенный. Потому что терпение у Котаро заканчивается, и он не мудрствуя, врезает другу по морде. Кулак впечатывается в челюсть – синяк останется, зато мозги, глядишь, на место встанут. - Вот же полоумный! Ты ж его покалечишь, так трясти! – Бокуто недовольно встряхивает запястьем и вопросительно смотрит на Куро – мол пришел в себя, или ещё добавить? Переводит взгляд на Кейджи – как там котёнок? Акааши машет ему рукой, расслабьтесь уже. - Оглушило. Не сломано вроде даже ничего. Отнесите его на проходную. Скоро очнется. – Фразы короткие, рубленые – врач он и есть врач, ему не до сантиментов сейчас. Куро дергается было, но Котаро бодро сует ему под нос кулачище и сам бережно подхватывает потерявшего сознание Кенму, рысцой направляясь обратно к воротам цеха. Тецуро понуро ковыляет за ним. В голове у него каша. Память отплясывает дикарский танец, вгрызаясь во все уголки мозга, и страшно скалится из всех щелей. Кенма-Кенма-Кенма. Вся жизнь – рядом. Школа, клуб, поездки, ночевки, первый поцелуй, первая близость, радость встреч, когда учились порознь. Все эти воспоминания словно затапливают его, грозя хлынуть через край. Не то слезами, не то блевотиной. Потому что все заслоняет воспоминание о мертвом возлюбленном на руках, за мгновение до удара, отобравшего память. Это Кенма? Это его Кенма? Слишком много общего и слишком страшно поверить в чудо, но… Яблочный пирог и игрушки, поцелуи по утрам и привычные ласки, интонации и взгляды. Это Кенма? Вернулся? Помнит? Куро размазывает по щекам дождевые капли, забыв что ладони в грязи, и лицо его превращается в жутковатую дикарскую маску. Акааши уже хлопочет вокруг мальчишки, гоняя вахтеров и Бокуто, за компанию. Воды, полотенце, медикаменты. Потрошит аптечку, обрабатывает длинную ссадину над ухом, ругается сквозь зубы. И закончив обработку, сует под нос Кенме пузырек с нашатырем. А потом, не оглядываясь, протягивает Тецуро пачку влажных салфеток. - Оботрись, чучело, - когда Кейджи при исполнении врачебного долга, его не узнать. И спорить с ним не рискнет, не то что Куро или Бокуто, с ним даже директор клиники, где Акааши работает, не рискует связываться. Это потом можно, а во время процедур ой не стоит. Куро бездумно возит салфеткой по лицу, ощупывает наливающийся слева на челюсти желвак, и никак не может понять, что он испытывает в конце концов – страх, облегчение? Ресницы Кенмы вздрагивают и он открывает глаза, пытается сесть и моргает потеряно, не понимая что происходит. Облегчение, точно – понимает Куро. Кидает скомканную салфетку в мусорку, и забирает в ладони руки котёнка. Холодные и перепачканные. Ему хочется спросить «как ты?», «ничего не болит?», «Не сильно ушибся?» И главное «Ты помнишь?» Но слова рассыпаются юркими слогами, теряют смысл, и он только смотрит, до ломоты в висках вглядывается в золотистые зрачки, пытаясь разглядеть ответ. Не словами. Кенма дышит. Воздух спертый, едва прорывается сквозь спаянное болью горло. Ему очень хочется спросить, что случилось, но в голове каша из обрывков мыслей и воспоминаний. Авария. Автобус. Грузовик, не справившийся с управлением. Куро. Котёнок вздрагивает, смаргивает, чувствуя, как по виску скатывается одинокая капля. На улице был дождь, он помнит. Он шел к Куро. Кенма смотрит. Куро перед ним. Мокрое лицо и волосы, поджатые губы с рубцом шрама у подбородка. Глаза - черный кофе, который не любит ни один из них. Куро смотрит, и котёнку кажется, что мир, только-только собранный из осколков, осыпается стеклянным крошевом. В глазах у Куро тоска. И напряженное ожидание, смешанное со страхом. Вспомнил? Узнал? Что? Кенма молчит. И тягучая нежная боль захлестывает с головой. Ты помнишь меня? Бокуто, успевший развить бурную деятельность, врывается в тесное помещение, волоча за рукав одного из конструкторов. Объясняет ему, размахивая для убедительности руками: -… ну сбило же, бывает! Отвези до Куро, тут не далеко, ей богу! С меня пиво! На него косятся с пониманием и облегчением – Котаро мастер разрядить обстановку, что уж там. Конструктор кивает и соглашается, ну не по пути, так и не далеко ведь. Расписывается на проходной, разводит виновато руками, глядя на мастера «ты ж понимаешь». У них в принципе все всё понимают и команда дружная. Мастер кивает, махнув рукой, и идет обратно в цех – успокоить остальных, что все в порядке. Куро на работе любят, и звереныша его тоже, волнуются теперь, пока Акааши его перевязывал в дверь то и дело заглядывали. Парнишка-конструктор шарит в сумке в поисках ключей, и неуверенно смотрит на Бокуто и остальных, мол идете? Куро поднимает Кенму на руки, бережно, как хрустального. Шипит – каждый шаг болью от колена в позвоночник, но на Котаро только щерится – не трожь. Тот и не пытается. Понимает прекрасно, у самого колени в хлам, и случись что, не дай боги, с Кейджи, никому бы не доверил, хоть по гвоздям идти пришлось бы. Подпирает с плеча, поддерживает, а ну как оступится, хромоногий. Водитель суетливо распахивает дверцу, кивает Акааши уважительно – садитесь тоже, сенсей. Акааши ему руку спас при давешнем пожаре, когда падающей балкой пальцы защемило. А Бокуто и вовсе жизнь – отвалил эту самую балку и из горящего помещения вытащил, на руки другу-врачу. Бокуто трещит жизнерадостно, плюхается на переднее сиденье, оглядывается на Кейджи через плечо и никому кроме Акааши и не видно, что в глазах у него тревога. По лестнице они Куро с Кенмой на руках едва не на себе тащат, но молчат. Точнее Кейджи молчит, а Бокуто несет жизнерадостную чушь очередную. О том, что им надо непременно к следующим выходным выздороветь, потому что праздник и фестиваль и непременно надо смотаться в храм и погулять и фейерверки же. И прочее в этом духе. Квартира как обычно в состоянии средней захламленности, Бокуто по-хозяйски проходит на кухню, заглядывает в холодильник и, прихватив с полки сиротливый кусок пирога, уносится в магазин. - Кейджи, ты их чини пока, я за едой метнусь, а то у них опять нихрена кроме дошираков. – провозглашает, сунувшись в комнату. И добавляет невпопад, - я тебя люблю, - прежде чем ускакать в магазин. Акааши улыбается краем губ, он то знает, что Котаро пожрать любит и вкусно, вот и ужасается, видя такой аскетизм. Куро даже не морщится, когда Кейджи ему колено осматривает и выговаривая все, что думает, повязку накладывает. Кенма смотрит внимательно, ему теперь придется неделю эти действия повторять дважды в день. - Сходи на рентген, вроде все цело, но лучше проверить, - резюмирует Акааши и поворачивается к Кенме, - Как себя чувствуешь? Кенма прислушивается к себе, и сообщает, что нормально. Акааши его осматривает придирчиво, в глаза заглядывает, за пальцем следить велит, проверяет координацию. И отстает, удовлетворившись осмотром – даже без сотрясения обошлось, а пара синяков, ссадина над ухом и содранная кожа на руке, это мелочи, само заживет. Бокуто возвращается, плюхает на кухонный стол два объемистых пакета: - Вот вам, чтоб лишнего по лестницам не скакать, - сияя, сообщает друзьям, гордый донельзя, - выздоравливайте! Кейджи, поехали домой, а? Я такси поймал. - И загрыз… - ухмыляется Куро, - добытчик! Это у него такое спасибо, просто нервное. И Котаро это понимает прекрасно, лыбится довольный, подмигивает. Машет Кенме на прощанье. - На праздник пойдем! – вопит уже от двери, - только попробуйте не выздороветь оба… Жизнерадостный голос отрезается захлопнувшейся дверью, Акааши прекрасно понимает, что им сейчас нужен покой и отдых, а не общество шумного восторженного друга. Пусть и лучшего. Куро, кряхтя, ковыляет в ванную, попутно заперев за ушедшими дверь. Умывается – оказывается грязь он больше размазал салфеткой, чем стер. Смотрит на собственное отражение, и криво улыбается Кенме, привалившемуся плечом к косяку. Кенма бледнее обычного, и повязка обхватывающая голову нестерпимо, стерильно-белая. А волосы слиплись грязными сосульками, расчесать бы хоть. Акааши велел потерпеть, не мыть сразу, чтоб инфекцию в свежую рану не занести. Тот улыбается в ответ, как-то неуверенно, потом подходит, обнимает за пояс и, все так же внимательно глядя в глаза в отражении, тихо спрашивает: - Ты меня вспомнил, да? Куро словно приморозило этим взглядом, смысл слов не сразу доходит. А когда доходит, он рывком оборачивается, стискивает Кенму за плечи, впивается взглядом в расширившиеся зрачки, не в силах поверить – Кенма помнит. Это его Кенма, его любимый. И слов опять нет, тут любые слова бессильны – плоские и глупые. Нет таких слов, чтоб сказать то, что он сейчас чувствует. Кроме одного. - Люблю… - шепчет Тецуро и прижимает Кенму к себе. Притискивает плотно, больно наверное, но Кенма не против, обнимает в ответ вжимается изо всех сил. И голос у него срывается сипением: - Я тоже… люблю. Так они и стоят в обнимку невесть сколько времени, наконец снова вместе. И у обоих в душе черти что твориться и цепляются друг за друга, как за спасательный круг – все теперь будет хорошо. Все. Будет. Хорошо. Вместе. Мысли короткие и бестолковые. И Куро в итоге усмехается, и Кенму за подбородок ловит, прося голову поднять. Улыбается, встретив счастливый и растерянный взгляд – у него наверняка тоже выражение не умнее – и целует наконец. Не зооморфа из коробки, не замену или подделку – Кенму. Любимого. Настоящего. А что уши и хвост, так оно только прикольнее. Он всегда котёнком был, а теперь внешний облик с внутренним, наконец, совпадает. Куро легко и радостно. Куро счастлив, и счастье это из него так и прет. А Кенме и этого хватает. Для него это тоже счастье. Долгожданное. Услышал, вспомнил, вместе. И целоваться хорошо, словно в первый раз. Он же и так первый. Для них нынешних. - Тецуро, - Кенма отрывается на мгновение, улыбается невозможно и снова целует, а после приникает к груди, гладит по плечу и говорит невпопад. - Бокуто с самого начала знал, что это я, - и предлагает совсем уж нелогично. - Пошли ужинать? - Ага, - соглашается Куро и пытается подхватить его на руки привычно. Только Кенма выворачивается, смотрит на него осуждающе и ушами дергает. Мол хромай себе, а я сам дойду и независимо направляется на кухню. Куро следом идет, подволакивая ногу – Акааши на славу постарался, и захочешь не согнешь – и усмехается довольно. Только недолго. Потому что на столе два пакета из ближайшего супермаркета и в них… Они в четыре руки распихивают в холодильник, и приводят в порядок продукты, которые ещё не успели проникнуть друг в друга, растаяв, забытые в теплой кухне. - А что вообще с этой холерой делать? – Куро подозрительно смотрит на рыбину, которую держит за хвост над раковиной. Кенма, с не меньшим подозрением осмотревший рыбу и так же не имеющий ни малейшего понятия, что с ней делать, предлагает найти в интернете рецепт. Любимое блюдо Куро, которое раньше готовили только два человека - мать Тецуро и мать Кенмы - оказывается простым и понятным, так что решают опробовать этот вариант. Все равно съедобного больше ничего. Кроме яблочного пирога, который Бокуто захватил в супермаркете, прекрасно зная вкусы котёнка. Разделыванием рыбы занимается Куро, пока Кенма обжаривает овощи и ставит вариться рис. Ему тепло и уютно от этой тихой возни и мимолетных прикосновений, когда они сталкиваются локтями у небольшого стола, а то и вовсе стоят в обнимку, не находя сил разомкнуть объятий. Ужин у них выходит немного подгоревшим и чуть пересоленным, но им до этого и дела нет - сами не заметили, как проголодались за день, а так съедобно и ладно. - Первый опыт, - усмехается Тецуро, подняв палочками кусок рыбы, - чувствуешь себя героем, а? И улыбка у него теплая и знакомая до невозможности. Кенма так мечтал ее увидеть все это время. - Ага, - улыбается ему в ответ, глаза прикрывает, чувствуя тепло, разливающееся за ключицами. Все, как и раньше. Если не считать ушей и хвоста. Куро смеется и отправляет кусок в рот. И следующий тоже. Ему легко и хорошо. И все теперь совсем правильно. А что там дальше будет неважно. Они со всем справятся. Только одна мысль не дает покоя, он ее вертит так и сяк, пока чай заваривают и с пирогом пьют, пока посуду моет, а Кенма со стола убирает. И в итоге все-таки спрашивает, когда они уже сидят в кресле, Кенма по кошачьей привычке свернулся на коленях, уткнувшись Куро в ключицу, а Тецуро ему волосы перебирает и за ухом чешет. - И давно ты… Недосказаное повисает в воздухе, но оно и так понятно. Кенма плотнее прижимается, выдыхает тепло и трогает кожу у плеча губами. - С ночи после пожара, - отвечает глуховато и немного напряженно. - Боялся тебе рассказывать, ты бы сумасшедшим меня посчитал. А до этого все время казалось, что все знакомое, но не мог понять, почему. Он не говорит о том, как это было сложно - смотреть и быть чужим для любимого человека, молчать и верить. Куро понимает без слов, обнимает крепко, всего сразу, с подобранными коленями и хвостом. Баюкает молчаливым «прости». Прижимается губами к макушке, там где темные ещё прядки распадаются на пробор. - Ке-е-нма, - шепчет негромко, тянет любимое имя, и словно напоминает – Кенма. Я тебя люблю, знаешь… помнишь? Кенма трется макушкой о твердый подбородок, выворачивается, поднимая лицо. И улыбается. Он последнее время чаще улыбаться стал. Особенно вот так - соблазнительно, любовно. И дыхание перехватывает враз. - Помню. Знаю. Люблю, Тецуро, - он помнит, как раньше молчал, не в силах произнести заветные слова, и знает теперь, как больно не получать ответа.