Королева рок-н-ролла

Любовь – это не о бабочках в животе и прочей дребедени, не о быстрых взглядах и поцелуях с зажмуренными глазами, при которых все нервы внутри выдают электрический разряд, не о быстро бьющемся сердце и бесконечном восторге, не об идеализировании. Любовь – это когда кто-то въелся в каждый твой атом. И ты знаешь, что не отпустит. Понадобятся годы, а может и целая жизнь, и тысячи жизней. Любовь зря восхваляют. Она как смертельное заболевание, которое будет с тобой до конца. Я недавно видела на улице женщину. Она хваталась за грязную стенку дома из последних сил, сгибалась пополам и кашляла. Я видела, как на белой салфетке, которую она сжимала в дрожащих худых руках, оставались пятна крови. Так вот, любовь точно такой же туберкулёз. Ломаешься, знаешь что умрёшь с этим и кашляешь-кашляешь последней кровью, в которую кто-то впитался, буквально задыхаясь. Не очень романтично, так ведь? Любовь – это абсолютный аналог наркомании. В этом я уверена больше, чем в чём-либо в этой жизни. Наркоманов бывших не бывает, вы знаете? Так же и с любовью, если она настоящая. Это дерьмо с тобой навсегда. Можно его засунуть куда подальше, сказать, что забыл. Но оно будет. Будет вечно. А что такое расстаться с тем, что с тобой останется навечно так или иначе и бесконечность веков будет тебя преследовать? Не знаю, мне кажется, что это как если взять двух сиамских близнецов и отрезать одного от другого. Да, полагаю боль примерно такая же. Только у них обоюдная, а в случае со мной и моей любовью, кажется, вся боль достанется мне. Проклятье, со мной её даже не разделят. Я вошла в квартиру тихо, предварительно в подъезде сняв обувь. Чтобы сейчас эти несколько секунд быть незамеченной. И просто постоять посмотреть на него, затаив дыхание. Я подпираю дверной косяк, ногтями в деревянную поверхность больно впиваюсь, с жадностью мучимого жаждой в пустыни разглядываю его скрючившийся силуэт, освещаемый тусклыми лучами, пробивающимися сквозь задёрнутые шторы. А он сидит ко мне спиной. Не оборачивается. Сидит на полу среди разбитых бутылок, рассыпанного порошка, разброшенных шприцов, перьев и блёсток – среди мусора, который обычно остаётся после вечеринки. Да, вечеринка закончилась. Белые лучи солнца всё больше жалят пространство, пробираясь сквозь окна. Я бы их остановила, чтобы этот день не начался и мы навсегда остались в этом мгновении. Однако так нельзя. Прекрасная беззаботная безумная ночь длилась много лет. Но всё когда-то кончается. И теперь я всё же определила для себя: конечность всего – сама большая несправедливость вселенной. Мне хочется многое сказать, хочется орать на него, а потом броситься и целовать, необузданно, так, как никогда никого не целовала. Ещё хочется ввести шприц в вену. Хоть одну дозу. Но нельзя. Ничего нельзя. Я уже остановилась, нужно сойти, ведь потом я просто не смогу. – Крис... – тихо зову, но уверена, что он слышит. – Мне нужно уйти. – Знаю, – отзывается он, не оборачиваясь. Всё предельно понятно. Я лишь пытаюсь спасти хоть кого-то из нас. Ведь ещё немного и кто-нибудь сдохнет, возможно, от передоза, возможно, от недоброжелателя, возможно, от какой-нибудь болезни... Такие, как мы, не живут долго. – Ты хоть когда-то любил меня? Глупый вопрос глупой девочки, который точно не стоило задавать. А он и не станет отвечать, я же знаю. Тишина слишком громкая и душная. Я всю жизнь ненавижу утро, господи, как же ненавижу. – Крис, мать твою, обернись! – в отчаянии вскрикиваю я. Ведь в глубине души мне хочется, чтобы он меня удержал, чтобы не выпустил из этой тьмы и мы утонули в ней вместе. – Беги отсюда, – только и говорит он. Голос у него тихий, хриплый. Так и не оборачивается. Я не вижу его лица, как бы мне не хотелось. Не вижу до боли любимые черты. А если бы увидела, наверное, не смогла бы оторваться. В этой ограниченной комнате чувства слишком сконцентрированы. Ещё минута и всё к чертям собачьим взорвётся. На стене тикают часы. Крис много раз бросал в них предметы, валяясь на диване с головной болью во время отходняка, чтобы они замолкли. Но проклятые часы неубиваемы и всё это время так и продолжали нас раздражать, напоминая о том, что жизнь течёт, её не остановить. – А ты? Ну зачем я продолжаю спрашивать? Что я хочу услышать? Он останется. И долго, очевидно, не проживёт. Что ж, это его выбор. В моём горле застывает крик. Крис так и не поднимает взгляда, скрываясь от меня за завесой грязных волос. Я больше не вижу его мутных глаз, которые теперь уже, как мне известно, ничего не выражают. Давай, Лили, поставь точку. Разорви всё. Сделай последний выстрел. Это не страшно. Всё кончается. Таков вселенский закон. Давай, разруби своё сердце напополам и больше никогда не будь способной вдохнуть полной грудью. Покончи с дурацкой нелепой трагедией. Это всего лишь сюжет для очередного романа с плохим концом. Реальная жизнь стёрлась где-то там, ещё до наркотического безумия. Быть может, всё это вообще один сплошной глюк (хотя при глюках не бывает такой реальной осязаемой едкой боли). Крис медленно ложится на пол, вытягивается во весь рост. Ему плохо после очередной принятой дозы, которая отпускает. Через пару часов он придёт в себя. И меня уже здесь не будет. Меня в принципе не будет. Я уйду как очередная его больная обдолбанная фантазия. Всё заканчивается вот так вот резко, странно, нелепо. Наверное, в жизни и не бывает красивых концов. Я разворачиваюсь и иду прочь, пытаясь делать вид, что не жалею, что мне не больно. Ведь я выбрала жизнь. За моей спиной хлопает дверь. Самый оглушительный звук, который я когда-либо слышала. Но Крис его даже не заметит. Всё правильно. И я твержу себе упорно, что выбрала жизнь, выбрала жизнь, выбрала жизнь... Только вот... Нужна ли мне жизнь, в которой не будет огня?