Хищ, который научился бояться

— Чего?! — Шершень явно обалдел от представившейся перспективы и кажется даже слегка передумал. — Того, идиот! Я всю жизнь на препаратах прожила, а подсела на них ещё шестнадцатилетней! Башкой бы подумал, когда бы я успела потрахаться?! — Рявкнула я на него. — А тут ты со своей ксенофилией! — Эй, между прочим, это ксенофилия не только для тебя! — Фыркнул Шерш и неожиданно серьезно нахмурился. Я успела научиться хорошо различать его эмоции и сейчас он был почти серьезен. Хотя бесенок все еще плясал у него в глубине глаз. — Для меня это тоже впервые… Но я смотрел порнуху, так что я знаю, что делать! — Приободрился он. Я, не удержавшись, фыркнула, ткнула его пальцем в лоб и спросила: — То есть тебе шестьдесят три? — Шестьдесят восемь, первые пять лет со мной мама возилась, — пояснил Шерш и аккуратно провел своим длинным языком по моим губам. Отвращения я неожиданно не испытала, приоткрыла рот и, обрадованный молчаливым согласием, Шершень принялся обводить щекотливым кончиком контуры губ. Потом попытался углубить своеобразный поцелуй, скользнув языком к моим зубам и нёбу. Я ткнула его в бок, отворачивая в сторону лицо: — Эй… Ну хватит… Шершень, перестав лизаться, уткнулся мне своей здоровенный башкой в шею и тихо выдохнул: — Ну что с тобой не так? — Что со мной не так? Что с тобой?! — Ну черт, я же нравлюсь тебе! Это видно! Я зря, по-твоему, маску свою ношу? Я могу настроить спектры восприятия и видеть твои гормональные всплески. Я вижу, что тебе нравится смотреть на меня… — Это неправильно! — Уперлась я руками ему в плечи. — Ну как ты не поймешь, мы же враги! Я скоро вернусь на базу и мне в любой момент могут приказать пойти уничтожать таких, как ты! Вы — хищники, страшные, злобные инопланетяне, которые угнетали нас столетиями! — Столетиями?! Ты бы помолчала, и не плела чушь о том, чего не понимаешь! — Неожиданно взвился Шершень. Я с трудом понимала его, акцент стал просто ужасным, он явно жутко разволновался. — Мы помоч-ч-чь пытались! Ууманов должно быть не больше пяти миллионов, иначе ваша планета нач-ч-ч-чнет погибать… Мы пытались помочь всей вашей экосистеме. А люди — они просто хотят у-у-у-уничтожить всю нашу расу! Уже сейчас осталось в живых всего пять кораблей! А в двадцатом веке знаешь, сколько было кланов?! Двадцать шесть! А сейчас — пять! Прокричавшись, он сдавленно засопел, словно пробежал огромное расстояние, виновато пряча глаза. Я тоже молчала. Он, помедлив еще пару секунд, отвернулся и стал отгребать в сторону. Я осторожно коснулась его плеча, не давая ему отплыть, удерживая около себя. — Твой клан был шестым? — Десятым… — Устало буркнул Шерш, закрывая глаза. — Они все… Их больше нет? — Маму я нашел без головы. Ее почти разорвали на две половины выстрелами, а потом отрезали голову и, насмехаясь над нашими Стенами Трофеев, насадили на оторванный стержень. Отца просто разорвали на куски. Мою подругу, которая должна была стать моей напарницей и матерью моих детей… — Он судорожно дернул горлом. — Она была еще жива. Мне пришлось добить ее, чтобы она не страдала. Винсент умер у меня на руках с простреленной грудной клеткой. Ууманы не пощадили даже своего собрата… Я молчала. А что тут можно было сказать? Что мне жаль? Я просто не могла передать, насколько мне было тоскливо слышать подобное и видеть его… Таким. Почему я раньше не замечала этого? Почему не видела, что хищники одеты в бронежилеты и держат в руках бластерные винтовки, а несчастные разумные твари, которых осталось всего-ничего, пытаются просто защищаться? Это просто не произносится словами. — Я боюсь, Винни, — неожиданно тихо сказал он. — Я боюсь, что если умру — больше никто и никогда не вспомнит их. Они просто… Их совсем не станет! — Как в сказках… — Сдавленно протянула я, стараясь, чтобы не было заметно, как у меня на ресницах скопились слезы. — Пока жива память о человеке — он в какой-то мере жив… — Да. Как в сказке… — Шерш еле заметно шевельнул верхними жвалами, что означало у него улыбку. — Я был тяжело ранен. Угнал челнок… Он разбился об эту планету. Раны зажили быстро, но… Первые два года я просто… Пытался не сдохнуть. Что-то внутри меня рвалось, каждый день. Мне было так больно… — Он вздрогнул, словно снова ощутил эту боль. — А потом я понял — если я шучу, мне легче. Когда я шутил, боль словно удивлялась и оставляла ненадолго меня. — А говорят, что душа только у людей есть… У хищников тоже… — Неожиданно пришла мне на ум ассоциация. — Ты свою заковал в броню юмора, просто чтобы не чувствовать боли. — Да… Так что понимаешь, каково мне было самому себе признаться, что я безумно привязался к одной из тех, кто перебил моих родных?! Я был в ужасе, что ты одним появлением содрала с меня весь мой доспех ехидства! — Хищ, который научился бояться… — Печально ухмыльнулась я. — Хищ, который боится. Иди ко мне, бояка мой…