Пробные экзамены

      Ты вся красная… и не потому, что запыхалась. Ты сидишь на скамейке, почти лежишь, ноги широко расставлены, колени дрожат, будто до сих пор не могут поверить, что только что выдержали всё это. Твои щёки горят ярче, чем свежеперекрашенные красные волосы, которые теперь растрепаны так, что пряди липнут к влажным лбу и шее. Я же просила собрать их в хвост ещё до того, как всё началось, а ты только дерзко улыбнулась и сказала: «Не хочу. Пусть мешают». Теперь они мешают тебе самой: ты пытаешься откинуть их назад дрожащей рукой, но они снова падают на лицо, и ты сдаёшься.       На тебе почти ничего нет. Только тонкая белая рубашка, расстёгнутая до пупка, одна грудь всё ещё выглядывает из-под кружевного лифчика, который я сорвала и бросила под соседнюю парту. Джинсы валяются у двери, будто ты их вышвырнула ногой, когда я прижимала тебя к стене. Розовые трусики… я до сих пор не могу вспомнить, куда именно их закинула. Кажется, они улетели в сторону окна, когда ты выгибалась и кричала мне в плечо, чтобы я не останавливалась.       Я уже пришла в себя и надела черное облегающее платье, которое, вероятно, тоже внесло лепту в наше неудобное происшествие. Сердце колотится так, что кажется, его слышно на весь этаж. А твое, дорогая? Ты даже не можешь посмотреть мне в глаза. Не хочешь или боишься? Я была первой у тебя? Ты сидишь, прикусив губу, и упорно смотришь в пол, будто там написано, как теперь жить дальше.       Ты не поднимаешь глаз. Ни разу. Даже когда я подхожу ближе.       Я останавливаюсь в полуметре от тебя и тихо говорю, стараясь, чтобы голос не дрожал:       — Физкультура заканчивается, сейчас придут ученики. Одевайся, — произнесла я более хлестко, чем хотелось бы.       Ты вздрагиваешь, будто от пощёчины. Молча встаёшь, шатаясь, и начинаешь искать свою одежду. Я отворачиваюсь, чтобы не смотреть, как ты натягиваешь трусики (нашла-таки их под моим столом), как застегиваешь лифчик дрожащими пальцами, как прячешь следы моих зубов на шее под воротником рубашки.       Надеюсь, что мы достаточно сдерживали стоны, стены ведь тонкие… а на этаж ниже могло быть и слышно… И это меня сейчас беспокоит?       Подхожу к своему письменному столу и собираю скинутые вещи, найдя записную книжку, вижу, что сейчас урок у твоего класса. Прекрасно. Почему ты одеваешься, не проронив ни слова? Я иду к опрокинутому кофейному столику, ставлю его на место. Кружки чудом целы. Радуюсь… чему же? Что я наделала? Запах кофе всё ещё витает в воздухе, смешиваясь с запахом нас. Тяжёлый, сладкий, неприличный.       Ты садишься за свою парту в первом ряду, как ни в чём не бывало. Достаёшь телефон, уткнулась в экран. Пальцы дрожат. Я вижу это даже отсюда.       Я сажусь за свой стол, тот самый, на котором десять минут назад ты лежала, раскинув ноги, вцепившись в мои волосы и шепча: «Ещё… пожалуйста… ещё глубже…». Дерево ещё тёплое от твоего тела. Я кладу ладонь туда, где была твоя спина, и чувствую, как внутри всё снова сжимается от воспоминаний.       Открываю окно. Холодный ноябрьский воздух врывается в кабинет, но он не охлаждает. Ничего не охлаждает.       Звонок. Он принес за собой шум. Кабинет постепенно наполнялся, прерывая возникшую  неловкость. Один за другим твои одноклассники подходили с вопросами по поводу сочинения. Но ты ведь уже подошла… и что сделала?       Ты пришла ко мне, увидев оценку в электронном дневнике. Тебе не терпелось узнать, почему «не зачет». Разумеется, ты отстаивала свое мнение. Но вопрос этики… хоть ты и доказала мне свою правоту. «Может ли погубить мечта?». Хорошая тема для размышлений. Особенно для тебя… И все же чересчур интимна была твоя аргументация. Мы вспылили, ты кричала, я, а потом ты почему-то поцеловала меня. Зачем, моя милая? Это была твоя мечта, о которой ты писала в своём сочинении, та самая, что «может погубить», она уже поглотила нас обеих. И все же… ты была очень хороша. До сих пор твои щеки пылают.       Звенит звонок, намекая на начало урока. Я вздрагиваю, хотя ждала его. Сердце всё ещё колотится где-то в горле, ладони влажные. Я встаю, стараюсь дышать ровно, объявляю задание дрожащим голосом:       — Переписывайте сочинения. Те, что не зачтены. Остальные — свободны.       Класс шумит, шуршит тетрадями. А я стою, вцепившись пальцами в край стола, и чувствую, как между ног всё ещё пульсирует от того, что было двадцать минут назад. Твои стоны ещё звенят у меня в ушах. Твой вкус — на моих губах. Я не должна. Нельзя. Тебе семнадцать. Я твоя учительница. Если кто-то узнает…       Я лишь проверила несколько тетрадей, как прозвенел звонок. Я растеряна. Ты тоже?       Ты сидишь и неторопливо, очень медленно складываешь вещи в рюкзак: сначала тетрадь, потом пенал, учебник — будто тянешь каждую секунду, будто боишься, что если закончишь, то придётся встать и уйти. Я смотрю на твои руки, и они подрагивают. Ты тоже не пришла в себя.       — Задержись на пару минут, — говорю я, и голос звучит чуждо, слишком низко.       Ты киваешь, не поднимая глаз. Класс пустеет. Дверь закрывается за последним учеником. Тишина. Только тиканье часов и наше дыхание.       Ты стоишь у своей парты, переминаясь с ноги на ногу, кусая губу. Красные волосы упали на лицо, ты прячешь взгляд. Я иду к тебе. Каблуки стучат по линолеуму — медленно, громко, будто отсчитывают последние секунды до приговора.       Останавливаюсь в шаге от тебя.       — Как ты? — спрашиваю, и слово выходит хрипло, почти интимно.       Ты поднимаешь глаза. Они влажные.       — Можно… я пойду домой? — голос сорванный, будто ты кричала. Ты и правда кричала.       Я не отвечаю. Просто подхожу ближе. Ещё ближе. Пока не чувствую тёплое дыхание на своей шее. Улыбаюсь — медленно, опасно — и сажусь на край твоей парты, прямо перед тобой. Ноги слегка раздвинуты. Платье задралось чуть выше колена.       Ты смотришь на меня снизу вверх. Глаза огромные. Губы приоткрыты. Что же ты будешь делать? Уйдешь? Но ты сидишь. Умница.       — Извините, — шепчешь ты, и голос ломается.       Я не выдерживаю и вновь нарушаю все правила и законы. Встаю, кладу ладони тебе на талию, притягиваю к себе так резко, что ты ахаешь. Целую в шею — сразу под мочку уха, там, где кожа самая тонкая и чувствительная. Ты вздрагиваешь всем телом. Мои руки уже скользят ниже: по бокам, по бёдрам, под рубашку, к тёплой коже живота. Я чувствую, как ты дрожишь. Как твои соски твердеют прямо под моими пальцами, хотя я ещё даже не коснулась груди по-настоящему.       — Тише, милая, — шепчу тебе в ухо, облизывая мочку языком. — Нам нужно быть очень-очень тихими…       Что же это? Ты постанываешь? Звук, от которого возбуждение растекается между ног. Хотелось разрядки. Что я делаю? Ты моя ученица… обычно вызывающая, уверенная. А сейчас же? Робкая, тихая и…       Я прижимаю тебя спиной к парте, и ты покорно садишься на неё, раздвигая ноги, чтобы я встала между ними. Твои руки цепляются за мои плечи.       — Можешь идти, — говорю я, отстраняясь на сантиметр. Голос холодный. Глаза — нет.       Ты удивленно, но с видимым желанием смотришь на меня и не знаешь, что сказать. Глаза тёмные, зрачки расширены. Ты сжимаешь бедра и нетерпеливо ёрзаешь, думая, что я не замечу. Или же хочешь, чтобы я знала?       — Пожалуйста… — выдыхаешь ты так жалобно, так умоляюще, что я чуть не кончаю от этого слова.       Я иду к двери. Поворачиваю ключ. Щелчок. Всё. К чему рисковать?       Возвращаюсь к тебе за три шага. Целую сразу — жёстко, глубоко, впиваясь языком в рот, глотая твой стон. Ты отвечаешь отчаянно, вцепляешься в мои волосы, тянешь к себе. Я развожу твои колени шире, встаю между ними, прижимаюсь всем телом. Мои руки уже на твоей ширинке — расстёгиваю молнию, стягиваю джинсы вниз вместе с трусиками одним движением. Ты помогаешь, поднимая попу, и вот ты уже голая снизу, сидишь на парте, раздвинув ноги, и показываешь мне себя — готовую. Что ты сейчас чувствуешь? Победу? Радость?       Я опускаюсь на колени.       Сначала целую внутреннюю сторону бедра — медленно, оставляя влажные следы губ. Потом выше. Ещё выше. Ты дрожишь, пытаешься свести ноги, но я не даю. Целую рядом с твоими губами, дышу горячим воздухом, почти касаюсь клитора, дразня.       Ты больше не выдерживаешь. Твои пальцы вцепляются мне в волосы, тянут вперёд — настойчиво, требовательно.       — Пожалуйста… — снова шепчешь ты, и голос дрожит на грани слёз.       Я улыбаюсь в твою кожу. И наконец касаюсь языком. Сначала легко — просто провожу по всей длине, собирая твою влагу. Потом сильнее. Ты вздрагиваешь, выгибаешься, вцепляешься в меня мёртвой хваткой. Я вхожу языком глубже, потом обхватываю клитор губами, сосу — нежно, потом жёстче. Ты уже не можешь молчать — стоны рвутся наружу, но я поднимаю голову и шиплю:       — Тихо. Или я остановлюсь.       Ты закусываешь кулак, чтобы не кричать.       А я продолжаю. Язык, губы, пальцы — два сразу, глубоко, до упора. Ты кончаешь быстро, сжимаясь вокруг моих пальцев, задыхаясь, плача от удовольствия.       Я поднимаюсь, целую тебя в губы — ты пробуешь себя на моём языке и стонешь ещё громче.       — Теперь можешь идти домой, — шепчу я, отстраняясь.       Ты смотришь на меня заплаканными, счастливыми глазами.       — Я… завтра приду… на дополнительные, — выдыхаешь ты.       Я улыбаюсь.       — Обязательно приходи, милая. У нас ещё много… сочинений нужно переписать. Мечтательница.