лучшая боль.

Бэтмен позабыл многое и многих, но тот вечер он помнит. И, кажется, он не забудет никогда – даже перед смертью. Она спускалась по лестнице, такая гибкая и прекрасная, и качала головой, глядя на Брюса, и кривила алые губы в усмешке, за которой прятался страх, и сжимала его плечи так, словно Брюс единственное, что не давало ей сорваться в пропасть. Они медленно кружились под музыку, не видя лиц друг друга, будто бы инстинктивно пытаясь не скрыться – привыкшие прятать чувства, привыкшие не показывать лица, он оправдывался, будто мальчишка, а она шептала что-то про королевскую кровать. Надоело носить маски, – сказала она тогда, и эти слова навечно врезались в его память, как и ее глаза – сияющие, влажные от подступающих слез. Но кто они без этих чертовых масок? Она хохочет, закинув голову, почти безумно, на вопрос Брюса о Максе, и держит в миниатюрных, дрожащих, но таких сильных руках пистолет. В тот вечер она в отчаянии прижимала тонкие пальцы к виску, лихорадочная, испуганная, на длинных ресницах дрожали капли, и в голосе её сквозила беспомощность, потому что они так запутались, потому что у неё больше ничего нет, и Женщина-кошка, такая сильная и убийственно-прекрасная сейчас не знает, что делать. Наверное, она бы хотела стать правильной – сейчас Брюс это понимал, и с ужасом осознавал, что мог ее остановить. Всего-то и надо было прижать ее к себе, вынести на руках из этого ада, будто бы принцессу, погладить ее по прекрасному лицу. Она хотела быть светлой, а стала темнее, чем ночь, что спустилась на Готэм. Впервые она плачет оттого, как слаба. Брюс утирает кончиками огрубевших пальцев слёзы с её тонкой прохладной кожи. Он предпочитает не вспоминать, что вскоре её поглотит пламя вместе с Максом. Какая ирония — она все-таки выбрала Шрека. Она вместе с Максом. Но что-то в нем продолжает надеяться, безумно и отчаянно. Надеяться на то, что однажды скрипнет дверь и она, ластясь, как кошка, прошепчет:  — Милый, я вернулась.