Бич кроликов

Ей довелось провести с Артуром Дейном даже больше времени, чем с Рейегаром. Он заслужил прощания. Прощения. Благодарности. Искреннего признания. Молчаливые сёстры шеренгой встали у септы, как строй солдат, ожидающих приказаний; серые капюшоны, опущенные понурые лица. Даже небо, серое, грязное, с рваными клоками туч, надело траур. Прогремел гром; Боги, если только в его смерти была их воля, провозгласили её, обрушив гнев на скорбящих. Ему повезло умереть здесь, неподалёку от своего дома; его сюзерен, его король, Рейегар Таргариен, погиб далеко от дома, и ни у кого из тех, кто любил его и хотел сделать королём, не было шанса попрощаться. Пришедшим стоило быть благодарными. Стоило вознести небесам молитву, возблагодарить Воина за благородную смерть, но скорбящие скрылись под крышей, и сёстры приняли их гнев на себя. Им было не привыкать. Точнее, большинству из них. Она стояла под дождём, мокла, вспоминая сугробы на родине и мокрые волосы, в которых таял снег. На севере снег повсюду, падает с неба, с ветвей деревьев, хрустит под ногами, забивается под подошвы. Она мокнет, заболевает, но лежать в постели с простудой и свербящим горлом — справедливая цена за радость. Её капюшон промок насквозь, она знала, что простудится и, быть может, умрёт, как заслужила. Артур должен быть жив. Брандон и отец тоже должны быть живы. Брандон должен вернуться домой, взять любимую в жёны, должен стать лордом Винтерфелла… Молчаливые существовали незримо, исполняя долг перед умершими, но не перед живыми, как вечное предзнаменование неизбежности конца. Лианна держала голову прямо, глядя перед собой сквозь завесу косых капель дождя. Она хотела видеть, но волосы упали на лицо; Лианна осторожно их убрала. Снова прогремело, молния на мгновение окрасила серую лестницу; по ней торопливо спускалась девушка. Сестра, стоявшая рядом, скосила на Лианну неодобрительный взгляд, но голову она не опустила. Всхлипы дорнийки утопали в грохоте дождя. Она содрогалась от рыданий, шагая мимо Сестёр, и едва не сорвалась на бег. Её чёрный плащ, расшитый серебряными нитями, мок в грязных лужах. «Сестра», поняла Лианна. Артур часто о ней вспоминал; видимо, Эшара места себе не находила, точно как Артур, если бы с ней что-то случилось… … она очнулась в комнате с высоким потолком, бежевыми стенами. Окинула себя взглядом, поняла, что полураздета; но холодно не было, значит, она уже не дома? Вскочила на кровати, оглянулась по сторонам, подбежала к окну, выглянула наружу… тогда и услышала: «Только представь, что бы ты сделал, если бы Эшару кто-то выкрал! Ты бы тут же объявил этому человеку войну!» Ответа черноволосого рыцаря Лианна не услышала. Она оказалась в башне; Рейегар и тот, кто был с ним — внизу. Рейегар кричал. Она никогда не видела его таким злым… Рейегар сказал что-то ещё. Покачал головой, и рыцарь дружески похлопал его по плечу. Лианна подала голос, они оба повернули к ней головы; но Рейегар тут же отвернулся, побеждённый собственной слабостью. Артуру пришлось всё объяснять. Артуру пришлось терпеть постукивания кулаками в его грудь — как если бы горошины влетали в стену. Артуру пришлось взять её за запястья, посмотреть в глаза и заставить замолчать. Сначала Лианна смотрела смело, ведь никто не мог напугать её или удержать здесь, но у Артура как-то получалось. Она слышала позже, как шепчутся служанки: никто не верил, что в этих глазах не скрывается никакого гипнотического волшебства, никакой магии. Лианна вздёрнула подбородок, чувствуя острую необходимость от него защититься. — Ты ничего не можешь изменить. — Вот как? Я сбегу. — Его рот расплылся в улыбке. — Спасибо, что поставила меня в известность. Лианна непроизвольно опустила голову, словно смирившись с судьбой, в душе послушания не чувствуя. Стоило остановить себя тогда же, стоило прислушаться, убить любовь в зародыше, пока она не вцепилась в сердце и не окутала разум густой пеленой. Вот только тогда желание казалось злобой; он хотел запереть её, защитить, ограничить, посадить в клетку. Как могла она признаться даже самой себе, что в глубине души ничего не хочет так сильно, как быть запертой в его сердце? Она боялась его. По-настоящему. Так, как не боялась никого прежде — ни Роберта, ни Рейегара. Они оба казались забавными в своих ухаживаниях и оба напоминали ей о том, как прекрасно быть женщиной… любили в ней женщину, но Артур видел в ней что-то ещё. Артуру хватило одного взгляда, чтобы она пожалела о своей слабости, почувствовала себя ничтожной и беззащитной. Это и бесило, и восхищало одновременно. Ведь ей никогда по-настоящему не хотелось быть женщиной, но и Рейегар, и Роберт видели это в ней… видел ли Артур? Или видел другое, то, во что она хотела верить; и знал, как это одолеть?.. Она застыла в дверях оружейной, забредшая сюда от скуки, любопытства. Она не смотрела ни на Артура, ни на его усталые выпады против самого унылого противника Вестероса — соломенного чучела. Сколько прошло времени, прежде чем она сказала: — Кто такая — эта Эшара? Суженая, которая ждёт тебя… где бы ты ни жил? — Следующий выпад Артур сделал быстрее, резанув чучело по шее и лишив его пары волосков. Лианна поймала себя на том, как прикусывает нижнюю губу, и поскорее отвернулась, пока Артур не заметил. — Я принёс клятву Рыцаря, — отвечал Артур, переводя дух. Лианна не успела ответить, его меч взлетел снова, едва не срубив чучелу макушку. Она всё молчала, и, когда Артур развернулся, всё так же кусала губу. Повисло молчание — пустое, многословное. Лианна прочистила горло: — Как скучно. — Правда? — спросил Артур, неотрывно на неё глядя. Будто знал о ней что-то, или, что ещё хуже — всё на свете. — И ты ни за что не хотела бы принять на себя такую участь? Лианна застыла. Она знала, что нужно что-то ответить, защититься, соврать, что всё не так, что она не хочет быть рыцарем… но он бы подловил её на лжи, ведь так? Значит, соврать — проявить слабость? Она так и не ответила, но когда Артур бросил ей меч, быстро его поймала. — Эшара — моя сестра. По-хорошему, я должен вызвать тебя на дуэль за оскорбление её чести, но так как ты девушка… — Не аргумент, — фыркнула Лианна; уголок губ Артура дрогнул, но он быстро скрыл промелькнувший на его лице задор: — … я обязан тебя кое-чему научить. Особенно, если ты всё-таки захочешь сбежать. Я должен буду сказать своему королю, что проиграл достойному сопернику… а для этого нужны тренировки. Готовы, миледи? Лианна глядела на меч как на нечто инородное, не зная, то ли вестись на ловушку, то ли послать его в седьмое пекло, чтобы он и не рассчитывал так с ней играть. Она была уверена, что Артур от души наслаждается происходящим, и что горящий в его глазах блеск — проделки дьявола. Она хотела выговорить ему, наброситься, накричать, по-волчьи вцепиться в шею и выгрызть из неё дыхание, но вместо этого сказала дрогнувшим голосом: — Разницы, наверное, никакой не будет. Скоро эти тренировки потеряют толк, ибо… я беременна. Вечером того же дня она таращилась в потолок, думала об этом и пыталась понять: какова вероятность того, что то, что она увидела в глазах Артура, было разочарованием?.. Артур любил свою сестру. Нед любил свою сестру. Лицо брата всплыло перед её глазами; он покраснел от бега, кожа его была окроплена кровью. Он застыл в дверях, тяжело дыша. Рейегара она больше не увидит и знает это, но её голос всё равно дрогнул, когда она спросила, кого убил Нед. Он тут же ответил, что одолел обоих рыцарей Рейегара и добавил что-то благородное о том, что она теперь свободна… и не понял, конечно, не понял, почему сестра ни с того ни с сего разрыдалась. Он бросился утешать её. Сказал, что она ни в чём не виновна, но Лианна знала, что это не так. Она подняла голову к небу, она позволила каплям дождя лупить её по лицу. Ледяные капли дождя стали грубо, тычками убирать налипшие волосы. Кто-то скажет, огонь очищает; кто-то то же скажет о дожде, но меня исправит лишь могила. Стоявшая рядом сестра дёрнула её за рукав. Даже их безмолвие, даже их безмятежность не устояли перед её упрямством. Быть может, когда всё закончится, они даже убьют меня. Почувствуют, что пришла к ним не по доброй воле, не стать служительницей смерти, но встретиться с ней лицом к лицу и принять её губительные объятия; тогда они даруют мне последнее, на что теперь я имею право. — Я не хочу возвращаться, — затрясла она головой. Новая жизнь была так близка. Артура она почти уговорила. — Роберт будет следующим королём, кажется… разве ты не хочешь быть его королевой? — Ты прекрасно знаешь, что нет! — Из всех её братьев, казалось Лианне, Нед понимал её лучше всех; и лучше бы ему не задавать сейчас лишних вопросов. — Тогда вернёмся в Винтерфелл, Лиа. Я больше… я не хочу потерять тебя снова. — Ты же знаешь, что я жива. Разве этого тебе недостаточно? Неду было, конечно, мало, да Нед и не узнает, если со мной что-то произойдёт, но он и не должен; не его красота погубила столько людей: тех, кто был ей близок, тех, кого она даже в лицо не видела. Будь проклято это её женское тело, бесполезный сосуд для вынашивания ревущего черноволосого комочка, вызывающего у Лианны отвращение; красота — проклятье, но не дар, и прокляты будут все, кто узрит её теперь, когда единственное, что она может сделать — умереть. Она рыдает у брата на груди, не в силах ничего ему объяснить; она не знает, кто громче — она или Эйегон, заснувший у служанки на руках. Он смотрит на неё серыми, как у неё самой, глазами, Принц, что был обещан; Эйегон, Эйегон, так просил назвать его Рейегар, но Лианна знала, что полюбит сына лишь если его будут звать Артур. Кажется, она стала произносить его имя, кажется, оно выпрыгивало изо рта вслед за каждой слезой, кажется, она хотела, чтобы он оказался жив, а Нед решил — подумать только! — будто она называет имя того, кто её истязал… Артур, Артур, Артур, будь жив, Артур, Артур, Артур… Эшара Дейн знает, что её брат мёртв. Он лежит в этой септе, на его веках — два расписных камня; глаза, что смотрят на Семерых бесстрашно. Жил он честно и погиб, не нарушив клятвы. Почти. Старица, должно быть, прямо сейчас вопрошает его, что было скрыто в его сердце; ответы Артура, прямые и острые как удары его клинка, заставляют Семерых греметь, обрушивая ливень на землю. — О чём вы молитесь, сир? Лианна простояла несколько секунд в дверном проёме, глядя лишь на то, как вздымается и опускается его спина. До чего же это было красиво. — О возвращении моего короля. О том, чтобы Воин даровал ему сил, а Старица направила его путь. Артур развернулся, и глаза их встретились. — Я молюсь и о вашем здоровье, миледи. И о здоровье вашего ребёнка. — Неужели? — Она вскинула бровь. Артур недоумённо молчал, сбитый с толку её внезапной злобой. Сглотнув, сделав над собой усилие и не отводя от него пристального взгляда, Лианна спросила: — Быть может, помолитесь о возвращении моей семьи домой? Чтобы мои… чтобы мои братья остались живы? Она быстро заморгала, пытаясь избавиться от навязчивых слёз, и отвернулась, надеясь, что Артур ничего не заметил. Его голос не дрогнул: — Молитвы становятся сильнее, когда их возносят несколько человек сразу. Помолитесь со мной? Мы можем попросить о чём угодно. — Ваши Боги мне чужды, — затрясла она головой. — Может быть, Рейегар хотел, чтобы эта башня стала моим временным домом, но… он ничего для этого не сделал. И она убежала, прежде чем слёзы, часто теперь составлявшие ей компанию, накрыли её с головой. Лианна знала, что не должна соболезновать: Артур убил нескольких рыцарей её брата, и Неда бы тоже убил, исполняя свой пресловутый долг. Он вернулся бы к ней в комнату. Она напомнила бы ему, какое это безумие, сказала бы, что если он выберет Рейегара, что если убьёт северян, то может даже не рассчитывать на её благосклонность. Он бы призадумался, лишь на секунду; она бы его поцеловала, ухватившись за его нерешительность. О, сколько в ней таилось благосклонности!.. Он всегда молился Воину: слышал ли тот его молитвы? Старые Боги Старков оставили её, когда умерли отец и брат. А ведь я предлагала тебе убежать, вспоминала Лианна, глядя на мирно шествующего дорнийца в чёрном плаще, расшитом солнцами, казавшимися в темноте багровыми. Наверняка Мартелл. Дорн в последнее время проливает слишком много слёз… Рейегара даже не было с ней рядом, когда прилетела чёрная птица с чёрными вестями. Пробежав глазами по строчкам, она ошарашенно оглядела ничего не понимавших служанок, закричала на них и выгнала прочь. Она не помнила себя от рыданий, бросилась на кровать, кусала подушки и ногти, била по постели кулаками и тряслась словно в припадке, потому что сама, сама была во всем виновата, рвала волосы и всё время поглядывала в предусмотрительно закрытое окно. Она могла бы сброситься, и никто бы её не остановил. Конечно, Рейегару не удалось её утешить. Но он бы даже не попытался. Возле её двери без конца ошивался только Артур Дейн, внезапно превратившийся из прославленного рыцаря в сторожевого пса. Когда он заглянул к ней спустя день рыданий, она лишь бросила в него подушку, жалея, что это не мог быть кинжал. «Милорд Дейн спрашивает, как ваше самочувствие, миледи». «Моё самочувствие? А он как думает?!» Почему Рейегар выставил охрану? От кого он хотел защитить её? Да и хотел ли, в конце концов? Может, он хотел защитить себя, то, что он выкрал, как охотничий трофей, чтобы дать ей ребёнка, чтобы получить другой приз, если ему суждено будет остаться в живых? Не Артур убил Брандона и её отца. Это произошло из-за Рейегара — и из-за неё. Когда на третий день он застыл на её пороге с дурацкой корзинкой цветов, она не стала его прогонять. Но прошло несколько минут, прежде чем она просипела: — Я… не хотела… чтобы так… — Я знаю, — перебил её он. Лианна была слишком слаба, чтобы злиться. — Я здесь, чтобы сказать тебе… что в мире есть хоть один человек, который… всё знает… но не осуждает тебя. Лианна всхлипнула. — А цветы… цветы откуда? Не знала, что они растут тут… поблизости. Артур ничего не ответил, понурив голову и поставив корзинку на столик рядом с дверью. Цветы были славные — сиреневые, розовые, жёлтые, и источали сладкий запах. Да, это не синие розы Винтерфелла, но осталось ли с ней рядом хоть что-то, что было бы Винтерфеллом, если даже она — не та, что прежде? Из септы вышел очередной дорниец; этот, в сопровождении свиты, гордо держал нос кверху, на лице его читалась светлая скорбь. Угольные волосы, смуглая кожа, рубиновые солнечные диски, решительная походка… воин. Сражался с Артуром вместе? Может, это Красный Змей? Принц Доран уже поспешил на поклон новому королю, уже затоптал пролитую кровь. Теперь на её месте растёт виноград, и сделанное из него вино поднимают за победу Короля Роберта, Первого своего имени. Простит ли его Дорн? А может, змеи ополчатся против него самого? Принцесса Элия мертва, и народ потерял любимую принцессу. Сможет ли Доран возразить, сказав, что дом Мартеллов потерял много крови, что ещё и гражданская война им ни к чему… Откуда ей это известно? Неужели Артур что-то рассказывал об этом, об Элии, о своём детстве в Дорне? Да, про Элию они заговаривали; Лианне не хотелось этого признавать, но её сердце всегда укалывала ревность, когда её имя срывалось с его губ. Она прекрасная, смуглая, южанка с горячей кровью; полная её противоположность. Та, что знала Артура в детстве и была женой Рейегара; так ли, впрочем, Элия от неё отличалась? Однажды она даже спросила, не было бы ему лучше оказаться в Королевской Гавани и быть у её постели, чтобы он мог её защитить. — Наверное, — пожал Артур плечами и долго молчал, глядя на неё. Лианна знала, что он думает, и поняла уже, что стоит дать ему время. — Но я здесь, так что… имеют ли мои желания хоть какое-то значение? «Имеют. Особенно если они — мои и твои желания — совпадают». — Ты мог бы сбежать от меня. Или со мной, — она прикусила губу и спрятала взгляд, чтобы это не прозвучало неправильно; слишком поздно поняла, что лучше всё прояснить сразу. — Ты же тоже хочешь сбежать отсюда? Надоедает, наверное, бабу стеречь? — он промолчал. — Ты заслуживаешь лучшей участи, как и я. — И что ты предлагаешь? — спросил тот после недолгого молчания. Развязать ему язык было, можно сказать, своеобразным достижением. — А что тебе предложил Рейегар? Я… я не знаю, как, но я верну тебе всё вдвойне. Он улыбнулся ей краешком губ. — Рейегар — мой король. Ты что же, предложишь мне двух королей? Ливен Мартелл тоже считал Рейегара своим королём и, в отличие от тебя, он сейчас с ним. Быть с ним — не более чем здравый смысл преданного рыцаря; будь она Артуром, её гордость свернулась бы от обиды за то, что ему-ей доверили настолько жалкую задачу. Подбоченившись, она спросила единственное, что пришло ей в голову: — И что же такого он сделал, что стал твоим королём? Предал жену, расстроил брак той, что не была ему наречена, чем развязал войну и многих подверг опасности? Ни один мускул на лице Артура не дрогнул, но Лианна нашла храбрость выдержать его гипнотический взгляд. Если Дейн что-то и чувствовал, ответ был в его глазах, а не на его лице. Страха она не ощущала, но стальной блеск его глаз всё равно заставил мурашки бежать по спине; ведь Артур не знает правды, не знает, что Элия согласилась на аннуляцию брака. Он не слышал этого, значит, она может переубедить его? Сказать, что и Рейегар нарушил данную клятву и поступил нечестно? Если так поступает твой король, то что помешает точно так же поступить тебе? Серые тучи двинулись вслед за Красным Змеем; дождь перестал, и наступил черёд Молчаливых Сестёр. Рейегар погиб на Трезубце, Роберт убил его сам; барды уже успели сложить про это пару баллад; Дорану достало благоразумия их запретить. Принца любили и в столице, и в Дорне, но Артура любили ещё больше. Артуром гордились, об Артуре скорбели… конечно, кто-то молился и о Рейегаре, но Лианна видела его так давно, между ними пролегла такая пропасть, что она и не чувствовала нужды прощаться с ним. Рейегар знал, что она его любила; или думала, что любила, согласившись на этот побег и просто завидев на горизонте лучик солнца, светящего ей в другой жизни. Действительно ли она вступила в брак? Если да, то кем был этот далёкий человек? Лианне казалось, что она выплакала все воспоминания. Возможно, скорбь наконец добралась и до неё; возможно, потеряла она больше, чем теперь приобретёт. То всё равно было не с ней, теперь она не Лианна Старк, она Молчаливая Сестра, что неспешно поднимается по мраморным ступенькам септы. Возможно, септой ей и стоит остаться; соврать даже Неду, отдав ему ребёнка; он позаботится о нём как следует. А может, выучиться играть на лютне, научиться петь, притулиться к обозу бродячих музыкантов и написать про Артура, чей незримый подвиг спас ей и её сыну жизнь? Принц, что был обещан… какая дурость. Неужели она так истосковалась по любви, что купилась на песни и сказки арфиста? Или истосковалась по тому, чего никогда не знала? Рейегар любил песни, любил своё дурацкое пророчество. Артур приносил ей цветы, тренировался с ней, помогал ей взбираться по лестнице и придерживал за спину, когда тяжесть живота стала невыносимой. Не будь у неё служанок, Лианна уверена, он бы и постель ей менял, и бельё её стирал тоже. Может, и он истосковался по тому, чего никогда не знал? Ада расчёсывала ей волосы, а Элин зашивала сорочку; одежда становилась теснее, швы расходились, и всё, что не так давно Лианна могла надевать, превращалось в половые тряпки. — Вы проводите так много времени с сиром Артуром, — сказала вдруг Ада: тихо, с елейной нежностью. Артур стал для Лианны едва ли не придворным шутом, хотя и никогда не смеялся; но всё же развлекал её байками о Банде Королевского Леса, о скелетах в шкафах Белых Плащей; он же занимался с ней на мечах и время от времени даже восхищался её прогрессом. — Но я не знаю: как вам хватает на это смелости? То и дело глядеть в эти глаза… он посмотрел было на меня пару дней назад, когда я кухарку отчитывала, всего секунду на меня смотрел, но внутри всё так и похолодело, словно… словно кто-то костей моих коснулся, госпожа. Вот, какие ощущения он у меня вызывает… Лианна прочистила горло. Аде нет ещё и четырнадцати; ей, в её семнадцать, это чувство могильного страха тоже знакомо. Артур может убить и даже не заметит этого; представляет ли он сам, какой обладает силой? Элин, впрочем, уже под тридцать — она смугла, красива, и всем своим видом заявляет, что посвятила жизнь службе господам. — Сир Артур наградил нашу Госпожу защитой от этого его волшебства, хотя я в эти россказни и не верю. Он не волшебник, просто очень красивый молодой мужчина. — О какой это ты защите? — спросила Лианна, прежде чем Ада успела возразить. Служанка ей улыбнулась: — Лишь те, кто редко смотрит на него, и на кого он сам внимания не обращает, его пугаются. Но те, на кого он смотрит сам… часто, и подолгу… — Часто? — фыркнула она. — Подолгу? Элин рассмеялась словно женщина, которой было известно всё на свете. — Особенно когда никто не видит. Или когда вы спите, и он разворачивается к выходу спиной, будто ожидает опасности внутри, а не снаружи. Можете считать, что это магия его защиты, и что так он вам её даровал. — До чего романтично, — мечтательно вздохнула Ада. Лианна же, не привыкшая к откровениям, только ударила её легонько по руке, заставляя вернуться к работе. И в ту же секунду, когда щётка стала вновь продираться сквозь её волосы, пожалела об этом: грубить тем, кто стоял ниже, ей никогда не нравилось. Артур и Герольд лежали на двух продолговатых мраморных плитах — холодных, ровно как и их ледяная кожа, не в пример их характеру и нравам. Лианна шла замыкающей, зная, что те, кто идут первыми, займутся омовением тела; когда она приткнулась к обозу, надеясь, что никто из них ничего не заподозрит, она уже видела, как кто-то подравнивал Артуру волосы и усы; ей хотелось оттолкнуть их, сказать, что она всё сделает сама, но как только очутилась с телом один на один, застыла как мраморное изваяние. Артур превратился в куклу. Это был не тот, кто защищал её, не тот, кого она заметила так поздно. Она отвернулась, надеясь, что никто её не заметит, и поспешила спрятать лицо в капюшоне; стоит ей разрыдаться, и они всё поймут, всё поймут, она не простится с ним как следует. Но стоило обозу остановиться на ночлег, а сёстрам — уснуть, как она прокралась меж деревьев, даже не боясь заблудиться, пока не ушла достаточно далеко, чтобы быть уверенной — её никто не слышит. Ноги привели её к озеру, и какое-то время она глядела на него в нерешимости. Потом — опустилась на влажную землю, пытаясь не оступиться; могильный холод земли укусил её, и Лианна подскочила, неверно поставила ногу — и упала в озеро, мгновенно затянувшее взор и заполнившее лёгкие. Первым порывом было закричать, чтобы хоть кто-то прибежал на выручку, но озеро было неглубоким — она всего-то намокла и промёрзла так, будто упала в сугроб голышом. Потом ей захотелось остаться лежать прямо здесь, и пусть рыбы, или кто там живёт на дне, глодают её кости своими беззубыми ртами; пусть водоросли укроют её, а вода затечёт в глаза, в уши, в нос, пусть она разбухнет как поднимающееся тесто и останется гнить там, где её никто не найдет; но пробиравший холод оказался сильней желания смерти, и она подскочила как ужаленная, гонимая на берег не пойми чем, недостаточно сильная, чтобы принять смерть… Артур погиб за неё, так глупо, а она не может воздать ему даже это — собственную жизнь. Она может лишь сидеть на берегу, обняв колени, обляпанная серым тряпьем и грязью, и сдавленно кричать, почти кусая ладони, потому что сила неожиданно оставила её. Какая-то дурость внутри, какой-то жизнелюбивый чертёнок плясал по её сердцу горячими башмаками и громко хохотал прямо ей в уши: «Не позволю тебе умереть, не позволю!» Может, смерть и не была справедливым наказанием; может, остаться жить куда страшнее. К утру следы зубов с рук ещё не сошли, но никто даже не обратил внимания, никто ни одним жестом не дал понять, что знал об её ночной отлучке. Даже когда она начала кашлять, чихать и пила больше чая, чем обычно, никто не дал понять, что им было до неё дело. Может, вместе с голосом они отдают и свою душу и слух? Гробы с телами Артура и Герольда накрыли серыми покрывалами. Какая глупость, хотелось сказать Лианне; разве их не полагается везти с почестями, соответствующими их положению, их дому, в конце концов? Если бы она видела их гербы, то знала бы, на чей гроб таращиться с большей тоской, когда никто не видит. Всего лишь деревянная коробка, гремящая, подпрыгивающая время от времени к горю того, кто заточён внутри. Теперь она таращится на деревянную коробку, разъедаемую нескончаемым дождём. Раньше она таращилась на него и ловила себя на мысли, что никогда в жизни не хотела сильнее владеть чем-то настолько красивым. Ни платьями, ни даже мечами и лошадьми; ей хотелось прижаться щекой к его смуглой коже, уставиться в его магические глаза и пропасть в них окончательно. Почувствовать себя слабой, маленькой; почувствовать, как его голые руки обвивают её плечи, как она растворяется в нём, запирается как в огромной башне, в которой никто не может причинить ей вреда. Никогда прежде мужчины не представляли для неё особого интереса; теперь и Рейегара не было с ней рядом, и любопытство превышало все меры разумного. Она могла случайно прогуляться до ванной комнаты, зная, что он там, взглянуть на него как бы невзначай, и после ворочаться в кровати, не в силах уснуть, кусая губы и тихо смеясь в подушку. Радость была приятнее гнева. Любовь была спокойнее скорби и обещала счастливое будущее. Если Рейегар не выживет, Артур позаботится о ней — и об их сыне, и сможет до конца своих дней повторять: «Я делаю это ради короля»; короля, уже мёртвого, так что у неё будут все права ему даже не верить. «Ради твоего мужа», говорил бы он ей; как часто она воображала это и то, как всегда бы била его за эти слова. Конечно, всё это было. Был брак, были объятия, любовь, была горечь расставания и принятия того, что одна из их встреч стала последней. Но если бы Рейегар любил её по-настоящему, если бы он хотел будущего с ней, не остался бы он с ней? Чего ради было отправляться на Трезубец, сражаться с Робертом, гибнуть?.. Не нужно было геройствовать. Она должна была скорбеть по нему, надеть траур, но не могла избавиться от гнетущей обиды. Он оскорбил её, оставив в одиночестве. Нужно было остаться рядом… как сир Артур. Что, если он был рядом не по приказу? Что, если она спутала небо со звёздами, отражёнными ночью в поверхности пруда? Теперь-то уже, конечно, поздно. Артур лежит в септе, мёртвый, холодный, достояние небесной армии. Заслужил ли ты рая своей честью? Получил ли ты того, чего желал? Лианна двигалась последней, и едва не упустила момент, как река монахинь вдруг разлилась на два ручейка; одни направились к Герольду, другие — к Артуру. Она выглядывала из-за спин сестёр, пытаясь понять, к какой из плит ей нужно подойти; она увидела Рассвет, стоявший у изголовья — рядом с тем, кто когда-то носил его. Лианна сглотнула, чувствуя, что её шаги становятся тяжелее, и лёгкие связывает тугим узлом. Она попросила однажды у Артура Рассвет, из любопытства. К её просьбе он явно отнёсся с недоверием, но меч всё же дал — и с интересом наблюдал за её телодвижениями. Из-за ребёнка Лианна стала совсем неповоротливой, но она знала, как правильно держать рукоять, как делать махи, в какую нужно вставать позицию… Нед научил её этому. «Разве тебе этого недостаточно?» Она отбросила меч в сторону, встала в позу и спросила у брата: «Почему мужчин продолжают учить, а мне, по-твоему, достаточно пары движений?» Неду явно не понравился её тон, он растерялся… «Мужчины уходят воевать»… … а женщины остаются дома, вышивать победные знамёна. Или саваны, как придётся. К савану Артура Дейна она приложила бы руку, если бы только умела, и если бы он ей позволил. Ей как-то раз даже снилось, как она сидит над его телом, шьёт саван, и как вдруг рука Артура поднимается и хватает её, из-за чего Лианна роняет иголку. Его побелевшие губы говорят только: «Прекрати. Твой долг — скорбеть по мужу. Мой саван вышьет жена». «У тебя нет жены», ответила Лианна, увидев, как крупная слеза капнула на их руки. Артур молчал. Значит, саван ему будут шить Молчаливые Сёстры, и она будет в их числе… — Сир Артур, — позвала она в тот памятный день, перестав махать мечом из стороны в сторону и уперев его остриё в пол. — Вы думаете, Рейегар украл меня, потому что я приглянулась ему? Украл как куклу, игрушку для утех? — Я знаю о вашем участии в Турнире в Харренхолле, — отвечал тот. — И знаю, как вы поразили моего короля. — Только его? — спросила Лианна внезапно для самой себя. Что-то её в Артуре раздражало; эта его скованность, вечное смирение, клятва гвардейца — она совершенно не шла его красивому лицу и волшебно горящим глазам. Его невидимо выставленный щит хотелось пробить с малейшими для неё повреждениями. — Вы затупите мой меч, — холодно произнёс Артур и двинулся в её сторону, но Лианна проворно отскочила на два шага назад и выставила Рассвет перед собой. Он в перчатках, он не поранится, если возьмёт его в кисть, но пока он этого не сделал, у Лианны есть надежда… — Вы не ответили на вопрос. Не ответил, и явно не собирался. Как Лианна и ожидала, он бесстрашно взял меч, лязгнувший о его ладонь, и вырвал его из её хватки — пускай и не сразу. Судя по его виду, он вовсе пожалел, что дал ей меч — ровно игрушку ребёнку, поиграться, только и всего. Артур ей так ничего и не ответил, но одну победу Лианна всё-таки одержала: он не отрывал от неё взгляда, и в глазах его разгоралось совершенно не здоровое, не смиренное пламя. «Теперь он думает, что у него есть шанс», размышляла Лианна, наслаждаясь ведомой ей игрой. «Теперь любопытство сожрёт его, а я ещё и полью соусом сверху». Так бы оно всё и оставалось, просто игрой на перегонки, кто кого, если бы она раз за разом не возвращалась к его созерцанию, не кусала губы, подглядывая за ним из окна, не чувствовала жужжащих в низу живота насекомых… как-то утром она проболталась служанке о сокровенном сне, а днём заметила, что Артур уж больно паскудно, едва ли не плотоядно ухмыляется. Быть может, она выдавала желаемое за действительное? Они завтракали. Артур глядел на неё неотрывно; как она слизывала молоко с губ, отрывала куски хлеба от булки, без аппетита тыкала вилкой в варёный картофель. Наконец она не выдержала: — Сир Артур, вам что, больше нечем заняться? — Я должен убедиться, что вы не захватите вилку и не используете её как оружие для побега. — Для побега, может, и нет. Но вот в глаз вам тыкнуть мне сил хватит. Лианна выставила вилку в сторону Артура на манер полноценного меча, и выражение его лица — это спокойное, насмешливое, издевательское выражение! — лишь распалило её ещё больше. Она примечала всё: ехидство, пролёгшее в уголках губ, заметную чёрную поросль над губами и на подбородке, крупный нос, густые чёрные волосы. «У северян волосы жёстче», подумалось ей. В голову закрался странный вопрос: что, если бы у её сына или дочери были не волосы матери, а волосы такого отца? Она столкнулась с ним взглядом. Губами он улыбался, насмехался над ней, но вот в глазах она без ошибки прочла скорбь; быть может, потому что видела её в собственных глазах каждое утро? Ей хотелось думать, будто он пытался сказать: «Мне жаль, что я болван, сам себя заперший в эту клетку. Мне жаль, что моя дурацкая клятва важнее, чем женщина, от которой я без ума…» — Миледи, — окликнула её служанка. — Картофель остынет. Горячий, мягкий, ароматный картофель с едва заметным запахом гари. Может, его едва не испортили, размышляя о том, как Артур прекрасен; Лианна не могла их за это судить. Она бы тоже сожгла любой завтрак, думая о нём. Как давно это было. Как неосязаемо. Молчаливые сёстры зажгли с десяток ароматических свечей, надеясь перебить запах тления, но удалось им это так себе. Прекрасный в жизни, отвратительный в смерти. И не прожил достаточно, чтобы контраст не вызывал отвращения… он мог бы прожить дольше, до хруста в суставах, до момента, когда пальцы ослабли и не могли схватить рукоять меча… Но Рейегару, должно быть, когда он доберётся до места своего отдохновения, будет и того хуже. Сёстры вскроют его и, никому не показывая отвращения или вовсе его не чувствуя, нашинкуют его травами, сделают из него фаршированного гуся… фаршированного дракона. Они и с Артуром поступали так же, грубо, неосторожно касаясь его тела. Раньше оно казалось ей каменным, крепким, непробиваемым. Глупо, конечно, лезвие проткнуло Артура так же легко, как если бы он был мягкой игрушкой. Прошло в прорезь между доспехами, заставило его истекать кровью, упасть на землю и больше никогда, никогда не позвать её по имени. Когда коснулась, тело оказалось мягким, податливым… она могла жать его, сжимать, чувствуя, как отзывается кожа и каждый мускул под ней. Мять, как кошка облюбованное место, и мурлыкать, устроившись у него на груди. Чувствовать, как он пропускает через её волосы пальцы, и в то же мгновение терзаться тем, насколько это неправильно. Ощущать, как напрягается его грудь, когда Лианна заговаривает о Рейегаре, о долге их обоих перед ним. Видеть, как Артур отворачивается от неё, встаёт в постели, шаркает в темноте в поисках белья и оставляет её, в очередной раз наказывая служанкам держать язык за зубами. А кому они что скажут? Разве что Герольду, но тот и сам уже обо всём догадался. Лианна вспомнила вдруг, как впервые случайно увидела Артура без одежды; это произошло случайно, когда она, с ведома служанок, спустилась в обустроенную в подвале баню. Она не знала, конечно, что Артур тоже был там, иначе и не подумала бы вмешаться; пока прошло несколько мучительных секунд тишины, она успела изучить всё его тело — ссадины, шрамы, грани между мускулами, их объём, заметила даже пару родинок… сама она накинула на себя один из плащей Хайтауэра, белый, но застёжка только прикрывала ей шею, расходясь от ключицы и почти не скрывая наготу… не привыкшая к стыду Лианна не сразу сообразила, что и Артур её разглядывает, разинув рот, но заметила это, наконец-то опомнившись и взглянув в его лицо. Посмотри на меня и пойми, как мне жаль; пойми же, что я ни на что не претендую… она надеялась, что он всё прочтёт по её лицу. И пристыдит её собственным выражением лица, напомнит ей, что они не имеют права не то что смотреть друг на друга именно так, но не должны и мысли допускать… Рейегар… долг… Но он смотрел. Смотрел в упор, беззастенчиво, скользя по её телу взглядом, и не скрывал своего любопытства. Видел её округлившийся живот. Видел голые ноги и то, что между ними… Смотрел не отрываясь и, в какой-то момент, начал тяжело дышать. Лианне стоило запахнуться, но она застыла на месте словно статуя; мемориал собственного внезапного желания. Он дёрнулся в её сторону. Хватило лишь секунды, чтобы россыпь из двух аметистов столкнулась с её глазами, чтобы Лианна сорвалась и лихорадочно побежала по лестнице обратно. Это неправильно. Нелицеприятно. Она не испытывала такого к Рейегару, о котором впору было мечтать, но которого она не хотела. Она не испытывала такого к тому, кто был отцом её ребёнка, кто был ей мужем, кто должен был к ней вернуться… Как долго этот рыцарь не был с женщиной? Какие мысли бесновались в его голове, когда он смотрел на неё?.. Какая глупость. Был ли он вообще с женщиной, или ему лишь известно, как пользоваться мечом из стали? Можно подумать, у подобных ситуаций есть второе дно. Может, гвардейцам короля стоило бы обрубать члены, чтоб не повадно было? Может, они вовсе не способны чувствовать? Может, и она хочет его лишь потому, что знает теперь, как приятны бывают мужские прикосновения? Может, это всё — неудачное совпадение и чья-то совершенно не остроумная шутка? Невозможное везение привело её к ложе Артура. Он лежит с закрытыми глазами, на них — расписные камни, уголки его губ почти издевательски вздёрнуты вверх. «Я умер, а ты жива. Теперь придётся тебе самой себя защищать». «А ты так и не научил меня», хотелось прошипеть ей сквозь зубы. Пурпурный камень в гарде Рассвета почернел во мраке септы — а может, от скорби? Лианна протянула пальцы к рукояти, безуспешно пытаясь унять дрожь. Когда я умру, говорил Артур, я хочу, чтобы этот меч достался тебе. Говорил тихо, с придыханием. Ты можешь и дальше играть в Рыцаря Улыбающегося Древа, можешь вершить правосудие; словом, делай что угодно, но сохрани его у себя. Если станет тяжело хранить его, верни моей семье. Меня ты тоже поразила в Харренхоле. Прыгучая как кошка, наглая и смелая как голодная крыса посреди ночи, глупая как едва вылупившийся птенец. Я забрал бы тебя себе, не будь я связан клятвой. Лианна оглянулась ещё раз, переживая, чтобы никто её не увидел. Но ведь и Рейегар, Рейегар тоже был связан клятвой. Почему его-то это не остановило? Артур виновато ей улыбнулся. Так вот, кем ты заделалась? Соблазняешь клятвопреставленных мужчин свернуть с их пути истинного? Она сжала рукоять и подняла меч острием вверх. Моя семья молится за меня Старым Богам, но я стою перед Воином и прошу его об оказании милости. Пускай жизнь покинула Артура, но пусть с его последним подарком рассвет наступит в моей жизни. Воин, остереги его, препроводи его, убереги от всего, что может ждать его в жизни после смерти. Если она и есть, Артур встретит Рейегара, но вот когда наступит её час, её душу утянут к себе Старые Боги — вплетут в волосы белоснежные ленты и привяжут её навсегда, закуют в каменное изваяние. Одна из сестёр тронула её за руку, словно с предостережением; Лианна же повернулась к ней, беззвучно шевеля губами в неизвестной ей молитве. Она взывала к Воину снова и снова, просила прощения за то, что молится без должного уважения, что не облекает раболепие в слова, известные другим, но не ей… Боги ценят усердие, хитрость; Боги, Старые и Новые, вы видите, на что мне пришлось пойти, лишь бы с ним попрощаться? Неду не понравилась эта затея, а ведь ещё недавно, мне казалось, он был готов на многое, радуясь лишь тому, что нашёл меня живой. Он был готов отпустить меня навсегда, чтобы я забрала Рассвет и жила своей жизнью, как мне всегда того хотелось; но он не понимал, почему Лианне хотелось попрощаться с королевским гвардейцем, которого сам же Нед лишил жизни. Она не могла сказать: потому что мне хотелось от него большего. Не могла признаться в том, что ей хочется с ним проститься. Она поднесла губы к холодной стали, представляя Артура. Вспомнила бесконечные переглядки, неловкое молчание, то, как он сжимал кулаки, когда она проходила рядом. Ребёнок бесконечно пугал её, она боялась родить бастарда, которого найдёт Роберт; и убьёт, не спросив её разрешения. Но в день его рождения свершилась смерть; даже смотреть в его сторону Лианне было противно. Она говорила об этом с Артуром. И до, и после того как подкралась к нему на тренировке, когда он был чрезмерно сосредоточен, и не закрыла ему глаза, тихо подскочив сзади. Она была единственной, кто мог так сделать; но вместо злобы, грубых слов, отчитываний, она почувствовала, как Артур берёт её руки в свои, опускает к своим губам и целует ей ладони… в этих жестах было столько нежности, мучительной, позволенной самому себе, что у Лианны холодок пробежал по спине. Нет, Рейегар целовал её иначе; будто знал, что делает, будто держал в уме, что её никто прежде не целовал, и ей не с чем сравнивать… Артур знал; Рейегар всегда стоял между ними. Лианна наклонилась вперёд, обвивая шею Артура и прислоняясь щекой к его макушке. — Увидят, — проговорил он, а она только усмехнулась, закрыв глаза и чувствуя текущую по щеке слезу. Как может он так открыто говорить о том, что ещё недавно было их общей тайной? — Пускай посудачат, — шмыгнула она носом. — Нас здесь немного, да и со мной служанкам невыразимо скучно. В ту ночь Артур обнимал её, пока не стало холодно, и не повёл обратно в башню. Когда Лианна легла в постель, он думал уйти, но она попросила остаться. Артур застыл у двери и, не разворачиваясь, проговорил: — Я не имею права тебя касаться. Он боялся, что может навредить малышу; как будто есть больший вред, чем остаться сиротой. Лианна ни о чём и не просила; сказала лишь, что ей жизненно необходимо человеческое тепло. Тогда-то она и узнала, каков он на ощупь, каковы его волосы, кожа, и как долго он не касался женского тела. Каждое прикосновение, даже самое лёгкое, к голой коже, заставляло его содрогаться как от мороза, и Лианне потребовалось немало времени, чтобы Артур решился прижаться к ней целиком. К счастью, объяснять ему, что это должно повториться, не пришлось. Лианна видела краем глаза, как другая сестра тоже подняла меч Герольда к губам и шептала какие-то молитвы. Должно быть, и с Герольдом Артур встретится… где бы то ни было. Может, вместе с Лианной к Сёстрам пробралась и одна из её служанок, горячо полюбившая Герольда и пожелавшая с ним попрощаться? Лианна понятия не имела, что происходит за стенами её комнаты по ночам. С утра верный страж под боком исчезал; никогда бы он не остался с ней в постели, понежиться, сказать ей пару ласковых слов… были у него и другие проблемы, связанные с воздержанием, и хуже всего было то, что спустя время, пока живот рос и рос, она стала ощущать точно такое же желание. Прежде, до непрошеной беременности, Рейегар часто доставлял ей удовольствие, по которому она страшно заскучала; и зная, что доставить его способны те же человеческие руки и язык, она не могла не представлять себе этого. Да и как не представлять, когда в любой момент она могла развернуться к нему и, пускай и в темноте, увидеть то, что будто бы было ей недоступно? Недоступно, но рядом; протянуть кисть, легко коснуться, почувствовать странную мягкость кожи… днём она кажется матовой, сейчас, ночью — почти мраморной. Словно на нём лежит слой серебряной краски, или прозрачная вуаль; он рядом, но на самом деле — нет. Сердце у Лианны колотится сильнее, будто надеется пробиться и заодно сломать ей рёбра, а голова сама по себе клонится вперёд. И в животе нарастает знакомое ощущение… если бы только не этот живот, она могла бы прижаться к Артуру полностью, не изгибая шею ради единственного поцелуя в сомкнутые губы. Возможно, для него и это чересчур; возможно, даже таких скромных знаков внимания достаточно, чтобы он… сорвался. Так и случилось: Лианна не услышала шороха простыней и не сообразила, что означает поглотившая её темнота, но помнила, что ощущение чужих губ на своих ни с чем не спутаешь. От осознания на мгновение перехватило дыхание; Артур целовал настойчиво, едва ли не вцепившись в её волосы, она ощутила его язык во рту и шумно втянула носом воздух, чувствуя, что начинает задыхаться. Мягкая грудь, податливая, которую можно мять; она коснулась её, и Артур отскочил, словно ошпаренный. Как жаль, что она не могла видеть тогда его лица, но много гадать не нужно было, она и так понимала, что он чувствует. Смятение, ненависть к самому себе… и, всё-таки, как ни пытался он этого отрицать, любовь к ней, страсть, желание быть рядом и защитить. Прежде чем Артур успел опомниться, Лианна схватила его за шею и потянула на себя: — Уедем? — отчаянно спросила она. Артур молчал. — Пожалуйста. Давай отправимся… в Эссос, я не знаю? — Я не нарушу своей клятвы, — проскрежетал Артур и попытался вырваться, но Лианна лишь надавила сильнее. Она его поцарапала, услышала шипение; я сдавлю её, если понадобится, до хруста костей. Убью, если это заставит его остаться со мной. — В пекло твою клятву. Рейегар наказал тебе защищать меня? Так? — Он не наказывал спать подле тебя и охранять тебя в постели, — прорычал Артур и, сильно сдавив её запястья, отдёрнул её руки от самого себя. Лианна чувствовала, как в ней закипает ненависть; Артур вскочил с постели, готовый уйти, и она сказала тише, чем того ожидала: — Тогда что ты ему скажешь, если погибнем мы? И я, и его драгоценный Эйегон? Она отчаялась. Терять было нечего, она знала это точно, хотя сказанные тогда слова теперь отдавали горечью. Артур остановился, не разворачиваясь к ней, и Лианна выпалила как на духу: — Я не хотела ни этого ребёнка, ни брака, ни смерти своих близких… в войну должно происходить подобное? Дерьмо собачье, эта война не нужна никому… — Она тоже соскочила с кровати и дышала ему в спину. — И ты думаешь, что это верно? Что ради этого ты надевал белый плащ? Чтобы та, кого… защита которой внезапно стала твоей обязанностью, ибо ты принёс клятву… в пекло эти объяснения, ты что же это, хочешь, чтобы я и дальше терпела несчастья? Та, ради удовольствия и счастья которой… а может быть, может быть, ради самого себя, Артур? А? Отвечай мне, сукин ты сын! — со всей силы она сжала кулаки и ударила его в спину, чувствуя, как слёзы обжигают ей лицо. Ударила вновь, с каждым взмахом руки усиливая скорость, пока слёзы не потекли градом. — Не знаешь? Не хочешь знать? Моё счастье и счастье Рейегара идут порознь? — А дело не только в его счастье, — произнёс Артур резко изменившимся тоном. Лианна не всхлипывала, не бормотала, она бы и дышать перестала, если бы это помогло хоть слово вытянуть из Артура. Но он молчал, ничего не объясняя, и спустя пару мгновений вышел, не реагируя на её выкрики и просьбы остановиться. Знала ли она тогда, что её страдания продлятся ещё совсем недолго? Знала ли, что очень скоро её найдёт Нед, и что Артур погибнет от его меча? Лианна не заметила, как Молчаливые Сёстры осторожно стали расходиться, оставляя её у тел молиться за упокой усопших. Она и молилась, но встала на колени вовсе не перед изваяниями Семерых, но перед погребальной тумбой Артура, прижав голову к его заглохшей груди и продолжая беззвучно шептать молитвы. Она хотела заплакать, но небо сделало это за неё, и в стуке капель по крыше ей неизменно слышался лязг мечей: то Рейегар и Артур сражались, хотя и не всерьёз, за то, кто позаботился о ней лучше. Артур побеждал.