TOP 10 ссор и примирений в жизни Лаксуса и Каны

Каждый фейритейловец хоть раз в жизни, но прочувствовал свою причастность к гильдии и товарищам. Проникся необходимостью в родных людях и крепком дружеском плече в тяжелые времена. Дружба – самое дорогое, что есть у меченных Хвостом Феи. Для них это тот свет, который помогает выйти из запутанного лабиринта безысходности и отчаяния. Для них это – Надежда. Каждый чувствовал себя причастным и нужным. Но точно также каждый чувствовал себя и одиноким. Одиночество – не порок. Но одиночество – тьма.

***

Буйство ночи постепенно сходило на нет, уступая место морозной прохладе утра. Холодный северный ветер то усмирялся, то вновь с удвоенной силой принимался раскачивать голые ветви древних могучих дубов – те отзывались пронзительным скрипом. Ледяной ливень давно прошел, теперь на пожелтевшую траву полупрозрачными хлопьями падал колючий снег. Восточный лес, что раскинулся на краю Магнолии, встретил хмурый декабрь унынием и сгнившими листьями на промерзшей земле. Кана отвернулась от окна, за которым отчаянно дул северный ветер, разгоняя медленно падающий снег. Она несколько часов ждала, когда покажется тусклое зимнее солнце над рекой, но небо заволокло беспросветными тяжелыми тучами, и утро пришло с опозданием, незаметно вступив в свои права. Картежница направилась от тяжелых пыльных штор к уютно потрескивающему камину, осторожно огибая маленький столик с раскинутыми на нем гадальными картами. Взглянув на них, она погрустнела. Карты снова ничего ей не показывали. Поворошив горящие поленья, шатенка опустилась на стоящую рядом софу. Одной рукой она заботливо укутала ноги шерстяным пледом, придерживая другой большой округлый живот. Уже начало декабря, но она до сих пор одинока. Три недели назад Лаксус вернулся из гильдии с листком, крепко зажатым в увесистом кулаке, и заявил, что ему нужно немедленно отправиться на задание. – Но Лаксус! – запротестовала шатенка. – Ты не можешь оставить меня сейчас! – А потом тем более! – тут же пошел в наступление Громовержец. – Заказ срочный, а выполнить его по силам только мне. Ты же знаешь, что твой драгоценный папочка вернется с задания черт знает когда, а больше некому. – А обо мне ты подумал? – вступив в официальные права жены Дреяра, Кана перестала бояться его гнева. – О матери твоего будущего ребенка? – Кана… – серые глаза скользнули по большому животу Картежницы, и Лаксус мгновенно растерял весь свой запал. Шатенка обиженно отвернулась, сложив хрупкие ручки под грудью. – Это действительно такое важное задание? – как можно более равнодушно спросила она, вглядываясь в унылый лес за окном. – Важное, – Дреяр попытался примирительно погладить жену по плечу, но та увернулась. – И для меня очень важное. Еще немного, и я совсем забуду, что это такое. – Об этом надо было думать раньше и вовремя высо… – Я понимаю, что все твои капризы на фоне беременности, – Кана спиной чувствовала его нахальную ухмылку. – И нисколько не сержусь на тебя за это. – Дреяр, потребность в тебе рядом двадцать четыре на семь – это не капризы, а необходимость! Мне рожать в конце декабря! Я сама встать с дивана-то могу через раз, а если случится что-нибудь серьезное? Кто мне поможет? – Я оставлю тебе связной шар и накажу Миражанне постоянно быть на связи. – Но гильдия далеко!.. Впрочем, я вижу, что ты настроен серьезно, – Кана обернулась и внимательно посмотрела в полные решимости глаза блондина. – Хорошо, валяй. Собирай вещи и уезжай на свое треклятое задание. С секунду Дреяр всматривался в сосредоточенное лицо шатенки, а затем облегченно улыбнулся одними уголками губ и молча вышел из комнаты. – Надеюсь, мозги и проницательность тебе достанутся от мамы, – Кана любовно погладила живот, скрытый шерстяной тканью теплого платья.

***

– Я вернусь еще до начала декабря, не переживай, – Лаксус поставил небольшую сумку у двери. – Миру с Лисанной я проинструктировал, одна ты не останешься. Шар в спальне на твоей тумбочке. И перестань ты, в конце концов, смотреть на меня с таким упреком! – Да сдался ты мне, – фыркнула шатенка из гостиной, где с показательной увлеченностью раскладывала свои карты, иногда поглядывая на сборы Громовержца. – Я же сказала, мне все равно. Хочешь ехать – пожалуйста. – Мне пора. – Лаксус остановился рядом с ней, протянув руку. Кана, немного помедлив, все же ухватилась за нее и позволила Громовержцу помочь ей подняться на ноги. – Будь умницей и не скучай, – он бережно обнял шатенку. – Я вернусь к декабрю. Поняла? – Поняла, – Кана до последнего пыталась держаться неприступной крепостью, но в последний момент сдалась и крепко обняла Лаксуса в ответ. – Но это все равно так долго… – До встречи, – блондин прижался губами к холодному лбу шатенки, а затем и к округлому животу. И вышел из теплого дома навстречу бушующему урагану гнилых листьев.

***

Ноябрь прощался с Магнолией бесконечными холодными ливнями, которые в ночь на декабрь сменились колючим снегом. Голое поле перед домом на краю Восточного леса покрылось инеем, промерзшую черную землю аккуратно укрывали прозрачные снежинки. Уже начало декабря, а она до сих пор одинока. Лаксус не вернулся ни в последнюю неделю ноября, ни в первую декабрьскую. Он прислал одно единственное письмо, в котором равнодушно сообщил, что задержится. Ни ласкового слова. Ни вопроса о беременной жене и ребенке. Ничего. Но Кана слишком хорошо знала Громовержца, чтобы обижаться на него. Ее обиды закончились с той самой минуты, когда она стала миссис Дреяр. Откуда-то в шатенке взялось столько терпимости и бесконечного понимания, самообладания и прощения, что она удивлялась сама себе. Она пыталась стать Дреяру хорошей женой и училась мудрости. Она хотела тишины и уюта в их с Громовержцем доме. Однако, сам Лаксус меняться не спешил. Обратно пропорционально Картежнице, он вел себя все отвратительнее и отвратительнее. Казалось, будто своим равнодушием и холодом он стремился вывести Кану на эмоции. Но та упорно молчала и терпела, каждый раз, как ни в чем ни бывало, принимая блондина с лаской и любовью. Она помнила, как давно любит его и сколько сил, слез и стараний (страданий) ей стоило оказаться там, где она сейчас. А потому закрывала на все сапфировые глаза. И сейчас, когда Дреяр так просто бросил ее на произвол Судьбы в доме на окраине Восточного леса вдали от отца и гильдии, одинокую и по уши беременную, она все так же продолжала любить его. Любить и скучать. Тоска по родным серым глазам с каждым днем все больше томила ее сердце. Кана каждый вечер раскладывала свои карты в надежде узнать, когда же вернется Громовержец, но те упорно молчали. И от полного бессилия, своего одиночества и безграничной любви Кана сходила с ума в четырех стенах. Те редкие дни, когда согильдийцы навещали ее, совсем не радовали Картежницу. Она без особого энтузиазма рассказывала восторженной Люси о вариантах имени для малыша, отстраненно обсуждала с Эвергрин последние новости Фейри Тейл, с натянутой улыбкой выслушивала бесконечные советы Миры по воспитанию детей. По мимо прочих, ее чуть больше радовали визиты Грея. Он заглянул к ней всего раз один, и ровно столько же с Джувией. В отличие от бестактных друзей, эти двое не давили и не наседали на шатенку с разговорами о детях. Они просто садились и за чаем молча выслушивали все, о чем Картежница могла им рассказать. Но с приходом декабря Судьба распорядилась иначе. На город обрушились мощные ледяные ливни вперемешку с колючим снегом, и Кана осталась совсем одна. Ей было ужасно стыдно, но она радовалась, что может наконец-то не показываться на глаза друзьям. Она безумно любила согильдийцев, но сейчас не могла думать ни о ком другом кроме Дреяра, пропавшего на задании. Тяжело вздохнув, Кана устало прикрыла глаза в надежде немного вздремнуть после очередной бессонной ночи. Но вдруг что-то грохнуло у входной двери. Волшебница мгновенно проснулась, широко распахнув сапфировые глаза. Грохот сменился отборными ругательствами и невнятным бормотанием. Шатенку пробил холодный пот – неизвестный гость зашел в дом. Но стоило ей, бесшумно поднявшись, легким движением руки собрать со стола колоду карт и направить их в сторону шума, как в полутемную гостиную ввалилось здоровое тело с сумкой и стойким ароматом крепкого, но дешевого рома. Кана очень скучала по алкоголю. Но еще больше скучала по Лаксусу. Осторожно подойдя к распластавшемуся на полу телу, шатенка несильно ткнула его ногой в бок. Тело недовольно замычало в ответ. – Лаксус?.. – неуверенно проговорила шатенка, вглядываясь в фигуру мощного мужчины. – Великий и могучий… Громовержец Лаксус Дреяр… прибыл… – невнятно пробормотал блондин, безуспешно пытаясь подняться. – Ты где так налакался, великий и могучий? – появившаяся улыбка на губах Альбероны потухла, а радость от долгожданной встречи сменилась осторожно подступающей злостью. – Я был в… А какого черта ты, женщина, так со мной разговариваешь? – Дреяру наконец удалось подняться, и теперь он хмуро смотрел на нее сверху вниз. – А такого, что я твоя жена, кретин! – и вот, спустя столько месяцев, шатенка не нашла в себе сил подавить свои эмоции. Они беснующей волной накрывали ее с головой, не давая вздохнуть. – Да хоть мать родная, чтоб ее, – чертыхнулся блондин, – никто не смеет на меня кричать, и ты, – он попробовал ткнуть в Картежницу пальцем, но изрядно промахнулся, – тем более! – Ложись спать, – Кана сделала громадное усилие над собой, чтобы успокоиться, – Поговорим, когда будешь трезвый. Я постелю тебе здесь, – она кивнула на небольшой темно-серый диван. Проигнорировав слова шатенки, Лаксус направился к массивному стеллажу из темного дерева, по пути довольно ощутимо толкая волшебницу плечом. – Я хочу… Где мой виски? – Он не слушающимися руками обшаривал полку за полкой, по пьяной неосторожности роняя книги и сувенирные статуэтки. – Где моя чертова бутылка виски, Альберона?! И хоть Кана уже более года звалась миссис Дреяр, Лаксус в порывах злости и гнева в ссорах всегда обращался к ней по ее фамилии. Чтобы задеть ее больше или по старой памяти – шатенка не знала. Вдруг что-то со скрежетом соскользнуло с верхней полки и громким ударом бьющегося стекла о паркет рухнуло на пол. Картежница судорожно сглотнула, полными ужаса глазами глядя на притихшего мужа, стоящего среди осколков ее старинного гадального шара. – Что ты… Что ты наделал? – севшим голосом спросила она. Лаксус всего на секунду замешкался, а затем с отсутствующим видом вернулся к поискам. – Брось, – проговорил он, не оборачиваясь, – это всего на всего шар. Кана, отчаянно хватая воздух ртом, со слезами смотрела на всего лишь шар. Шар, с которым она провела всю свою сознательную жизнь. Шар, который показывал и рассказывал ей куда больше излюбленных карт. Шар, который достался ей после смерти ее матери-гадалки. – Не устраивай трагедию, – блондин с найденной бутылкой удобно устроился на диване, закинув одну руку за голову. – Обыкновенная побрякушка этого не стоит. – Знаешь, что единственное в этой комнате ничего не стоит? – Картежница вытерла с побледневших щек слезы, вновь теряя контроль и самообладание. – Ну? – Громовержец равнодушно отпил горячительный напиток прямо из горла. – Мои чувства. – Ой, не начина-ай… – И дело даже не в гребанном шаре, Лаксус, – шатенка снова переходила на повышенный тон, – дело в тебе! Тебе все равно! Ты ушел на треклятое задание, оставив меня здесь совершенно одну! Беременную! Тебя не остановило даже это! Мало того, ты не вернулся в срок! Отмахнувшись одним единственным письмом в пару сухих строк! А я так ждала тебя, так скучала по тебе, Лаксус! Что, достаточно? Да куда уж там! Ведь Лаксус Дреяр все любит делать со свойственным ему размахом! Прошлявшись где-то еще с неделю, ты заявляешься домой под утро, едва держась на ногах! Перегар идет на десять шагов впереди тебя. Ты думаешь, может, что на этом все? Ха! – Кана театрально рассмеялась. – Вместо того, чтобы попробовать объясниться или извиниться наконец, ты ведешь себя, как последний бесчувственный кретин! А напоследок еще и разбиваешь самую дорогую моему сердцу вещь, обзывая ее побрякушкой! И это я молчу о твоем отстраненном поведении в последние месяцы! – Снова эти ваши женские беременные заскоки, – Громовержец устало потер глаза. – Посмотри же ты наконец на меня! – закричала доведенная до истерики Картежница. – Посмотри, что ты со мной сделал! Возьми себя в руки! Ты должен уже… – Ничего я тебе не должен! – зло прорычал блондин, взрываясь в одно мгновение. – Ты поняла меня?! – он резко вскочил с дивана, вплотную приблизившись к жене. – Последнее время я только и слышу: принеси то, сделай это, сходи туда, а туда не ходи! Ты должен, ты обязан! Ты глава семьи! Ты отец! Дети! Дети! ДЕТИ! Все это выше моих сил! – Дреяр схватил испуганную шатенку за плечи, оставляя на ее нежной коже синяки. – Быть твоим мужем выше моих сил! Все постоянно оценивающе смотрят на меня; ждут, как же примерный муж и будущий заботливый отец будет себя вести! Где же он оступится! Я не такой жизни хотел, Альберона! Такого счастья мне не нужно! – …И мы тебе не нужны? – тихо спросила Картежница, роняя на пол горькие слезы. – С такими требованиями и запросами, с прогнившей бытом жизнью, с постоянным давлением и бесконечными разговорами о детях – нет! Не нужны, – он наклонился так близко к ее лицу, что Кана буквально задыхалась от отвратительного запаха перегара. Почерневшие от злости глаза сверлили ее холодным взглядом, а сильные пальцы продолжали сдавливать ее бедные ручки. – Отпусти меня, – едва слышно попросила шатенка, – мне плохо… – Убирайся, – рыкнул Лаксус, несильно отпихивая от себя девушку. И он рухнул обратно на диван, пиная ногой упавшую на пол бутылку. Та с глухим звоном откатилась к ногам волшебницы, оставив на полу след из пойла крепкой выдержки. Кана опустевшими глазами наблюдала, как блондин молча отворачивается и пытается укрыться клетчатым пледом, и чувствовала режущую боль где-то между ребер, там, где ее разбитое сердце стучало через раз. Картежница вдруг осознала, что Громовержец совершенно не изменился. Вдруг поняла, что его старые демоны вновь просочились в сухую душу Дреяра. Еще с первых месяцев беременности Кана стала чувствовать его отстраненность и раздражительность. Он снова закрылся от нее и сердился каждый раз, когда она пробовала говорить об этом. Он перестал радовать ее и проявлять внимание. За каждую секунду его времени Картежнице приходилось отчаянно сражаться. С приближением заветного срока Лаксус все чаще уходил вечерами в гильдию, оставляя беременную и расстроенную жену дома. Когда он приходил, шатенка уже не слышала – крепко спала на пропитанной соленными слезами подушке. Осознание, что Дреяр и не думал меняться ради семьи, свалилось на Картежницу снежным комом. И стало первым потрясением. Второе потрясение, однако, не заставило себя долго ждать и пришло вслед за первым. Лаксус не хотел этого ребенка. Вот и вся правда. Она ему больше не нужна. Теперь ее одиночество с нею насовсем.

***

День выдался солнечным и морозным. Утренняя метель улеглась, а небо вдруг прояснилось. Воздух звенел своей прозрачностью, пропуская через себя ослепительные лучи холодного солнца. Яркий свет проник в брусчатый дом цвета морской волны через все окна, заполнив собой большие комнаты. Лаксус зажмурился и попытался отмахнутся от навязчивого солнечного лучика, что больно бил по его закрытым глазам, но неожиданно потерял ориентацию в пространстве и рухнул на пол. Тут же болью отозвались отбитая спина и тяжелая хмельная голова Громовержца. Запутавшись в проклятом пледе, он еще с минуту беспомощно барахтался, пока не смог сесть, ударившись при этом плечом о низкий деревянный стол. – Да чтоб тебя!.. – взвыл блондин, поочередно потирая спину, плечо и голову. Ослепленный ярким солнцем, он все не мог проморгаться и понять, где же он находится. Как только белые блики, наконец, оставили в покое его глаза, Дреяр огляделся. – Что за… – Он запустил широкую ладонь в светлые волосы, но сразу же одернул ее – та была мокрая и пахла алкоголем. И тут Лаксус понял, что сидит в неизвестно откуда взявшейся луже виски. – Святая Фея! Что за дерьмо?! Откуда… Кана! Блондин смог подняться на ноги только с третьей попытки. Тело отказывалось его слушаться и болело от недавних соприкосновений с полом и мебелью. – Кана! – вновь позвал он, остановившись у лестницы. Дом отзывался пустым звоном его собственного голоса. – Акнология бы вас всех побрала, где моя жена?! – Лаксус медленно поплелся наверх, надеясь найти шатенку спящей в спальне. Но ни в спальне, ни в детской, ни на кухне, ни в ванной Каны не обнаружилось. На всякий случай Дреяр заглянул даже на летнюю террасу и во двор, но и там его ждало разочарование. Вернувшись в дом, Громовержец прошел на кухню, достал из холодильника бутылку минеральной воды и присел на край стула. Приложив ледяную бутылку к гудящей голове, он принялся вспоминать, как оказался в своей собственной гостиной на диване среди лужи дорогого крепкого виски и куда могла деться его шатенка. Воспоминания приходили лениво и смазанными отрывками. Вот он еще сидит в каком-то захолустном баре после задания, и смазливая официантка приносит ему дешевый разбавленный спиртом ром вместе со своим адресом на салфетке. Вот он пытается открыть дверь своего дома, но та отказывается поддаваться ему, и он громко ругается, распугивая еще не уснувших сов в лесу. А вот он ищет подаренную ему Клайвом бутылку виски и случайно разбивает гадальный шар Картежницы. Дреяр шумно выдохнул, прикрыв глаза. Вот он кретин. Но следующее воспоминание заставляет его резко вскочить и пулей броситься в ванную, чтобы привести себя в человеческий вид и отправиться в гильдию. Вот он говорит Кане, своей милой Кане, что она ему больше не нужна. Что их малыш ему больше не нужен.

***

Свернув последний раз, Лаксус вышел на широкую, выложенную мощенным камнем дорогу, упирающуюся в дубовые двери гильдии. Он уже улавливал своим драконьим обонянием сладкий вишневый запах шатенки и, кажется, слышал ее утомленный голосок. Но только он собрался взяться за округлую железную ручку, как двери с грохотом открылись, заставив Громовержца отпрянуть, и в одно мгновение захлопнулись за спиной Гилдартса. Очень и очень злого Гилдартса. – Нюх Нацу не подвел, – негромко начал он, – Это действительно ты. – Гилдартс? – Дреяр был сбит с толку столь внезапным препятствием на своем пути примирения с женой. – Ты уже вернулся? – Вернулся. Вернулся как раз вовремя, чтобы узнать, что один избалованный внучок Мастера обижает мою драгоценную дочь и распускает на нее руки. – Я… – блондин, мучающийся похмельем, еще туго соображал, но уже смекнул, что дело принимает опасный для него поворот. – Погоди, чего? Когда это я ее хоть пальцем тронул?! Ну-ка пусти меня… – Дреяр, было, направился мимо Клайва к дверям, но тот отшвырнул его обратно. – Гилдартс! – Значит, слушай сюда, щенок. Клянусь Святой Феей, что если ты еще хоть раз приблизишься к Кане ближе, чем на десять метров, я тебя размажу. Не думай даже переступать порог гильдии, пока она внутри. Да и делать тебе там нечего: вряд ли найдется хоть один хвостатый, который захочет с тобой разговаривать. – Гилдартс, – Лаксус устало потер лицо широкой ладонью. – Дай мне объяснить… Мне нужно поговорить с ней… – Я тебя предупредил, – Громовержец почувствовал, как за его спиной воздух разорвало на мельчайшие частицы. И вдруг понял, что Клайв не шутит. – Проваливай отсюда. И, напоследок взглянув на блондина, как на кусок дерьма, Гилдартс скрылся за высокими дубовыми дверьми гильдии.

***

От него отвернулись абсолютно все. Еще одну его попытку попасть в родную гильдию пресекла Эрза, наставив на него свой острый клинок. После в городе он равнодушно наблюдал, как Грей с Эльфманом пытаются удержать плюющегося огнем и рвущегося с ним, Лаксусом, в бой Нацу; видел презрение и укор в шоколадных глазах блондинки Люси, когда случайно встретился с ней в парке. Миражанна отказывалась выходить с ним на связь через магический шар, как и Лисанна. Дед, его собственный дед молча выгнал его, когда тот пришел за помощью. И даже верные Громовержцы в лице Эвергрин и Фрида отвернулись от него. Бикслоу однажды согласился встретиться с ним и прогуляться до бара, но большую часть времени молча слушал блондина, а напоследок сказал, что тот виноват во все сам. – Дело, конечно, не мое, Лаксус. Но поступил ты, как полнейший кретин. – Кретин! Кретин! Кретин! – эхом отозвались волшебные игрушки Кукловода. Абсолютно все отвернулись от него. Дни бесконечно долго тянулись друг за другом чередой холодного одиночества, мучительной тоской по шатенке и тяжелого осознания собственной непростительной вины. Наконец смерившись со своим бессилием и невозможностью объясниться перед Альбероной (она, как он выяснил, вернула себе фамилию матери), Громовержец закрылся в опустевшем доме на краю Восточного леса вместе со спасительным пойлом. Он напивался до потери памяти и пытался спать в те недолгие часы забвения, но следом всегда приходила непосильная расплата в виде беснующего похмелья и водопадом хлещущих треклятых воспоминаний. Он сутками сидел на кухне за столом, позже под столом или рядом с ним. А в руках всегда был граненный стакан с градусным ядом, который, однако, не помогал убить в нем память о его словах, сказанных самой любимой на свете шатенке. В мимолетные минуты, когда Лаксус находился на границе пьяного забвения, он всегда думал о ней. Он был уже слишком пьян, чтобы корить себя за сказанное, но достаточно трезв, чтобы терзать себя образами Картежницы. Да, после свадьбы их образ жизни слегка изменил свое направление, изменилась и шатенка. Мало осталось в ней от той горячей, вечно пьющей и расхаживающей в нижнем белье дьяволицы. Но даже домашняя и кроткая, она так привлекала его и заставляла забыть обо всем на свете. Но осознание того, что его шатенка больше не его, делали эти минуты едва ли не самыми худшими в его пропащем существовании. Поэтому Дреяр пытался как можно скорее забыться. Вот и теперь Лаксус, чуть сгорбившись, сидел на кухне за столом из грубого дерева и губил себя отвратительным пойлом, от которого хотелось блевать. В грязной мятой футболке, с растрепанными светлыми волосами, похудевший и осунувшийся, он пытался скорее перейти границу между безысходной реальностью и безмятежным забвением. Да только вот алкоголь настолько проник ему под кожу, так сильно растекся по его взбухшим венам, что желанное состояние все никак не приходило. С глухим стуком опустив на стол стакан, он приложил к глазам горячую ладонь. И с ужасом осознал, что по ней текут не менее горячие слезы. Он ее потерял. Уйдя с тяжелой головой в свои эмоции, Громовержец не услышал, как тихо открылась входная дверь, как брякнула увесистая связка ключей, как мягкие шаги проследовали сначала в большую светлую гостиную, а затем и сюда, на захламленную кухню с зашторенными окнами, чтобы ни один лучик проклятого солнца не тревожил страдания Дреяра. – Лаксус? – сквозь пелену донеслось до его ушей. – Какой же я кретин, – отозвался он, обращаясь скорее к себе самому. – Лаксус! Отняв влажную соленную руку от лица, Дреяр уперся покрасневшими глазами в Альберону. Она стояла в расстегнутом теплом пальто и с мокрым от снега шарфом в руке всего в метре от потерявшего дар речи Громовержца. Стояла и во все прекрасные сапфировые глаза смотрела на него. – Лаксус… – вновь сорвалось с ее искусанных губ. Лаксус же упорно сохранял молчание, переводя взгляд с раскрасневшегося от мороза лица Картежницы на ее огромный живот и обратно. Что-то надломилось внутри него, отчего он не мог пошевелить ни единым мускулом. – Кана… Что ты… Что ты здесь делаешь? – едва ли совладав с собой, он отпрянул в тень, чтобы волшебница не видела его лица. – Я пришла за вещами, – тихо отозвалась она, нервно сглотнув. Лаксус видел, как потухли ее глаза. Но стоило ей сделать шаг к лестнице, как Громовержец взревел, словно раненный зверь, и упал на колени. – Лаксус! – Кана в ужасе бросилась обратно к нему. – Кана… Кана… Кана… – только и шептал он, усаживая трясущимися руками Картежницу на стул. – Что с тобой стало? – с горечью воскликнула Альберона, оглядывая кухню и его самого. – Послушай… Послушай меня… – он так и остался сидеть на коленях перед ней, беря ее замерзшие руки в свои пылающие ладони. – Послушай! Я виноват… Я так виноват… Кана сидела абсолютно выбитая из колеи. Когда она отважно вышагивала в их бывший с Громовержцем дом, шатенка ждала чего угодно. Криков, скандалов, равнодушия и даже пустоты. Но только не этого. Не разбитого Громовержца, на коленях вымаливающего ее прощения. – Лаксус… – Так виноват! Святая Фея, все девять кругов ада свалились на меня за мой поганный язык! За мои слабости! Не уходи, я прошу! Умоляю тебя! Не оставляй меня этим демонам! Они съедят мое сердце и душу! А потом кинут гнить в яме вечного одиночества. Кана! А Кана вдруг с ужасом обнаружила, что по его исхудавшим щекам бегут горячие слезы. Что сейчас, сидя у нее в ногах, он плачет горькими детскими слезами. – Лаксус!.. – в горле образовался большой ком, а растерянные сапфировые глаза повлажнели. – Я так люблю тебя! – блондин принялся целовать ее руки, – Больше всего на свете я боялся потерять тебя. И потерял! По своей собственной милости! Кретин, какой же я кретин! Так люблю… Так виноват... Он плакал. Ревел навзрыд, уткнувшись мокрым лицом в ее ладони. И Кана ничего не могла с этим поделать. – Я остался совсем один. Я всегда был один, но потом у меня появилась ты. И это был самый большой подарок Судьбы, о котором я только смел мечтать. Но не следовало мне его дарить. Я не смог сохранить его… Не смог… – продолжал невнятно бормотать он, громко всхлипывая. – И вот я снова один… Вот она, моя Судьба. – Глупости, – тихо, но уверенно проговорила Кана, мягко гладя Дреяра по голове. – Неужели ты забыл? Я Судьбою уготовлена тебе. – Я такой… – Кретин? – шатенка улыбнулась сквозь слезы. Она, наконец, отошла от первого шока при виде слез Громовержца. – Я знаю. Ты всегда им был. – А ты всегда заботилась обо мне, – прошептал Лаксус, пока Альберона мягко вытирала соленные дорожки с его лица. – И буду дальше это делать… Несмотря на то, что не нужна тебе. – Прости меня, – одними губами проговорил блондин, не смея посмотреть ей в глаза. – Прости. – Только объясни… – Я сломался, – просто ответил Громовержец. – Великий и Могучий, волшебник S-класса, внук Богоизбранного Мастера Макарова Лаксус Дреяр оказался слишком слабым, чтобы вынести бремя мужа и отца. – Твое равнодушие… – Я боялся, Кана! Боялся! Но не мог тебе этого показать! Ни за что в жизни! – Но чего?.. – Ответственности. Одно дело брать ее на свои плечи за твою жизнь. К этому я давно привык. Но ребенок… Альберона, ты вообще представляешь меня отцом? Это же мое самое слабое место – отцовство. После предательства моего папаши, – рука блондина неосознанно потянулась к молнеобразному шраму, – я боюсь разочаровать собственного ребенка. – Ты действительно кретин, Дреяр, – Кана устало прикрыла глаза, чуть улыбаясь. – А я тебе на что? Неужели ты думаешь, что я дам тебе сбиться с пути? Или не помогу, если ты вдруг оступишься? Ты не один… – А ты… Ты так изменилась, Кана! Где моя горячая и развратная Альберона, любящая истерики, карты и попойки? Которая танцует в нижнем белье и всегда дует губки на мои колкости? Что это еще за образ примерной женушки, а?! – Ах, вот оно что! Я, значит, старалась запрятать свое эго, чтобы стать ему любящей и нескандальной женой, а ему подавай истеричку! – возмущенно воскликнула шатенка. – Пойми ты, я влюбился в тебя такую и другую не хочу. Будь собой. До Альбероны, наконец, дошло, что это ее промах. Вот она, та зияющая дыра в их отношениях, которую она вовсе не штопала, а разрывала все больше и больше. – Прости меня, – чуть тише попросил Громовержец, умоляюще глядя на нее. – И ты меня… Насколько же ты пьян, что просишь у меня прощения? – Абсолютно никакой. В помойку этот алкоголь, я чуть концы не двинул из-за него! – Так я все же нужна тебе? – Больше всего на свете, – он еще раз поцеловал ее ладошку, – и наш малыш тоже, – а затем бережно коснулся губами живота. – Обещаю тебе стать самым лучшим отцом… Хотя твоего папочку мне не переплюнуть. – Он тебя порвет, – хихикнула Альберона. И тут же посерьезнела. – Лаксус, я больше не хочу видеть тебя таким. Никогда. У меня сердце словно тысячу раз разорвалось на куски. Вот уж не думала… – Все чертов алкоголь… Твою ж Фею, как мне завтра будет стыдно… – в ужасе прошептал блондин, пока Альберона, осторожно поднявшись со стула и скинув мокрое от снега пальто, принялась выкидывать в мусорное ведро все оставшиеся бутылки. – Что-то я и правда заигралась в идеальную жену, – устало вздохнула она. – Обещаю завязывать с этим. Ты еще жаловаться будешь, когда я возьму тебя под контроль… Лаксус? – она обернулась к притихшему Громовержцу и обнаружила его сладко спящим головой на стуле. – И это твой отец, – усмехнувшись, обратилась шатенка к животу.

***

День клонился к своему завершению. Розоватое небо снова заволокло хмурыми тяжелыми тучами, и вскоре на Магнолию с новой силой обрушился снегопад. Земля вместе с пожухшей травой и гнилыми листьями медленно скрывалась под слоем белоснежного снега, вечнозеленые ветви елей провисали под его тяжестью, а счастливые и уставшие от осени люди по всему городу устраивали снежные бои. В полутемной гостиной было тихо и тепло. Камин едва потрескивал последними поленьями, старинные настенные часы размеренно тикали между тяжелыми стеллажами книг, а в большие окна то и дело с негромким стуком прилетало горстью снега. Но из сладкого сна Кану неожиданно выдернул ощутимый толчок в животе. Не успев как следует открыть глаза и зевнуть, она почувствовала еще один, более болезненный. За месяцы беременности Альберона уже свыклась, что ее ребенок будет или безжалостным боксером, или футболистом-нападающим, или бесконечно отбивающим чечетку танцором. Этот комочек уже в утробе матери кувыркался, пинался и пихался так, что живот бедной шатенки ходил ходуном. Но сейчас Картежница почувствовала, что что-то изменилось. Что что-то не так. Она сидела на темно-сером диване, укрытая шерстяным клетчатым пледом, а на ее коленях покоились ноги спящего рядом Лаксуса. Толчки все не прекращались, живот сильно тянуло, а поясница, казалось, вот-вот отвалится. – Лаксус… – тихо позвала шатенка, стараясь дышать глубоко и медленно. – Лаксус. – М? – блондин лениво приоткрыл один глаз. – Который час? Как я тут вообще оказался? – он вдруг обнаружил себя по пояс раздетым в гостиной вместе с Альбероной на диване. – Ты оказался очень сговорчивым, мне даже не пришлось тебя тащить, – фыркнула Картежница, сжимая зубы от возрастающей боли внизу живота. – Я плохо помню, что было… Смутными отрывками… Как же болит треклятая голова!.. – Дреяр, осторожно скинув ноги с шатенки, медленно сел и спрятал лицо в ладонях. – Лаксус… – Не говори, я сам виноват, знаю. Обещаю, больше такого не повторится. Ни этих ужасных слов, ни тошнотной выпивки. Ты же меня простила? – он, наконец, взглянул на Альберону и с ужасом заметил, что та побледнела. – Кана?! – Простила… Лаксус, я кажется… Того… – Чего – того? – с его лица тоже мгновенно сошла краска. – Я кажется рожаю… – шатенка смотрела на мужа широко распахнутыми испуганными глазами. – Святая Фея! Это схватки! Дреяр, я рожаю! Громовержец молнией вскочил с нагретого дивана и бросился в спальню за давно упакованной для лазарета сумкой. На ходу накидывая на широкие плечи, покрытые замысловатым узором дивана, белоснежную рубашку, Лаксус оставил сумку в прихожей, а сам вернулся в гостиную с теплым пальто Картежницы, ее высохшим, чуть колючим шарфом и ботинками на меху. – Так, не волнуйся, все хорошо. Сейчас мы тебя соберем… – и он принялся одевать обескураженную внезапными родами и заботой мужа Альберону. – Но как мы доберемся до гильдии? – с паникой в голосе и ужасом в глазах еле пролепетала шатенка. – Шш, это уже не твоя забота. Погоди немного, – Лаксус чуть ли не бегом бросился назад в прихожую. Альберона то бледнела, то чувствовала, как кровь снова приливает к ее щекам. Живот тянуло уже так сильно, что она его практически не чувствовала. Запакованная и перемотанная шарфом, она сидела на софе возле камина с тлеющими углями и корила себя. Себя, Лаксуса, Гилдартса и даже Ивана. Она уже поняла, почему рожает раньше срока. Потому что все это время подавляла свои эмоции и держала их в себе. Потому что Лаксус так отвратно вел себя на протяжении всей ее беременности, заставляя шатенку нервничать и литрами лить слезы. Вел себя отвратительно из-за страха стать похожим на своего отца, Ивана, которому было чуждо отцовство. Потому что Гилдартс... Гилдартс раздражал ее просто так, без веской на то причины. Кана боялась. Она не была готова рожать прямо сейчас, ее вполне устраивало быть беременной. И она хотела отложить это еще на несколько недель, но малыш и Судьба решили за нее по-другому. Она с ужасом осознала, что так и не успела прочесть ни одной книги о детях и закупиться необходимыми детскими вещами. Вот дура! Она-то думала, что времени у нее предостаточно! А потом как снежный ком на голову свалился долгий отъезд Громовержца, и она забыла обо всем этом. Забыла о самом важном! – Лаксус, – тихо прошептала она, когда Дреяр вернулся обратно обутый и одетый, с ее сумкой в руке. – Лаксус, я не готова… – К этому невозможно подготовиться. Но теперь у нас нет выбора, милая, – блондин помог ей подняться и бережно обнял. – А сейчас крепко держись за меня и закрой глаза! – Что ты… – но ее слова растворились вместе с ней самой и Громовержцем в ослепительной вспышке молнии.

***

Кажется, что вся гильдия собралась в тесном коридорчике перед лазаретом. В воздухе повисло напряженное молчание, которое никто не решался нарушить. Лаксус сосредоточенно вслушивался в происходящее за белой лакированной дверью, стеклянными глазами уставившись перед собой. Ему было не до осуждающих взглядов согильдийцев, удушающей духоты или противной светлой пряди волос, что упрямо лезла в левый глаз. Его натянутые до предела нервы готовы были порваться от любого пустяка, но Дреяр до сих пор успешно держал себя в руках. – Тужься же, Каночка! – уговаривала шатенку Миражанна в палате. – Почему никто не говорил, что это так больно?! – отозвалась дрожащим голосом та. – Дайте мне выпить! Лаксус закатил глаза, но его губ коснулась призрачная улыбка. Его Альберона, кажется, вернулась. – А ну закрыли обе рты! Ты рожай! А ты не путайся под ногами и помогай мне! – раздраженно проворчала Полюшка. Дреяр стоял под дверью вот уже третий час, ни разу не присев за это время. Мастер, сидевший неподалеку, вдруг вышел из оцепенения, задумчиво хмыкнул и перевел взгляд на взволнованного внука. Он приметил белые костяшки Громовержца – тот слишком крепко сжимал кулаки. Кроме того, волнение блондина выдавали его подрагивающие от напряжения мышцы, бледное лицо, тревожный взгляд и искрящиеся током светлые волосы. – Помню, как стоял также, когда на свет вылезал Иван, – негромко проговорил Макаров, обращаясь к Дреяру. Все удивленно повернулись к Мастеру. – И еще лучше помню, как стоял здесь же, когда появлялся ты, Лаксус. Ни с чем не сравнимые чувства, однако. – Это точно, – отстраненно отозвался Громовержец. – Вот уж не думал, если честно, что буду тут в третий раз, – чуть улыбнулся Макаров. – Лаксус, пообещай-ка мне кое-что. – Чего? – натянутые как струны нервы блондина начали сдавать. Хвостатые, кто открыто, а кто притворяясь спящим, прислушивались к их разговору. – Будь хорошим отцом. А не кретином. – Кретином! Кретином! Кретином! – неожиданно подали голос куклы Бикслоу. Лаксус усмехнулся. – Обещаю. – Все будет в порядке, – вдруг тихо проговорила Эвергрин. – Верные Громовержцы с тобой, – кивнул Фрид, несмело улыбаясь Дреяру. – Да и вся гильдия, что уж там… – Эрза тепло глянула в его сторону. – Ты прощен. – А я еще подумаю!.. – Гилдартс презрительно фыркнул и отвернулся. – Когда-нибудь, Клайв, ты смиришься, что я муж твоей дочери и отец твоих внуков, – ехидно улыбнулся его спине Лаксус. И тут его огрело распахнувшейся дверью. Видимо, стоило ему только отвлечься, как вредная шатенка умудрилась родить. – Лаксус… – еле прошептала пулей вылетевшая из палаты бледная и уставшая Мира. – Что? Что не так? – Лаксус сначала тоже побледнел, потом его бросило в жар, а затем и в холодный пот. – Лаксус! Поздравляю! – она кинулась ему на шею, затем схватила его за руку и утянула за собой в палату. Фейритейловцы повскакивали со своих мест, но так и остались стоять в коридоре с открытыми ртами. В этой палате лазарета было еще душнее, чем в тесном коридорчике. В одном углу у приоткрытого окна за столом что-то сосредоточено записывала Полюшка. Рядом на диванчике блаженно развалилась уставшая не меньше сестры Лисанна. А за ширмой, на большой больничной кровати среди вороха белоснежных подушек и простыней полулежала его измученная, но счастливая Картежница, бережно прижимая к груди небольшой сверток в нежно-кремовом одеялке. Мира подтолкнула застывшего на пороге Дреяра к ним, а сама упорхнула к сестре, не помня себя от счастья. Лаксусу на мгновение показалось, что это она только что стала матерью, а не Кана. Помотав головой, он на негнущихся ногах пересек просторную комнату и наконец оказался рядом со своей семьей. Присев на самый край кровати, блондин вдруг понял, что не может произнести и слова. – Хочешь познакомиться с сыном? – тихо спросила Картежница. – Кана… – он едва ли смог совладать с языком. – Конечно… Конечно хочу! Осторожно переняв из рук жены маленький комок, Лаксус почувствовал, как радостно затрепетало его сердце. Он чувствовал подобное в моменты, когда находился рядом с Альбероной. Когда она сама брала его за руку, переплетая свои пальцы с его, когда он целовал ее пьяную темной ночью или когда она проводила тонким пальчиком по его белесому шраму в виде молнии. – Он такой… Маленький, – едва слышно прошептал тронутый до глубины души блондин. Он и представить не мог, что ребенок так растрогает Великого и Могучего Громовержца. – И красивый. – У него мои глаза, – Кана нежно улыбнулась, глядя на спящего сына. – Спорим, характер будет мой?! – Вот уж упаси Святая Фея! – шепотом возмутилась Картежница под негромкий смех сестер Штраус. – Ты такая сильная, Альберона! – вздохнул Дреяр. – Я так тебя лю… – ЭТО ПАЦА-АН! – в палату вдруг ввалились радостные и взволнованные фейритейловцы во главе с неугомонным Нацу. – Заткнись, идиот! – шикнула на него Люси, но было слишком поздно. Маленький Дреяр поморщился во сне, неуверенно распахнул огромные сапфировые глаза и оглушительно заорал. – Вот кретин! – Грей отвесил Драгнилу смачный подзатыльник. – Ах ты!.. – возмутился, было, Нацу, но мгновенно заткнулся под грозным взглядом новоиспеченного отца. – Шш, малыш, – Кана осторожно забрала ребенка у Лаксуса и принялась бережно его укачивать. – Дяде Драгнилу мама наваляет чуть позже… Среди хвостатых прокатился негромкий смех. Через пару минут Дреяр-младший вновь уснул самым сладким детским сном. – Он очень славно подкрепился, – ответила на немой вопрос всех изумленный товарищей Мира. – Ну что, как же вы назвали это маленькое чудо? – А на кого он больше похож? – Конечно, на мужика! – Заткнись, идиот! – Не бей его веером! – Сейчас превращу в камень! – ЭТО МОЙ ВНУК! – А МОЙ ПРАВНУК! – А сколько он весит? – Смотрите, у него светлые волоски! – А он током не бьется? – ДРАГНИЛ!!! – Так что с именем, счастливые предки? Лаксус с Каной хитро переглянулись. – На счет три? – Раз… Два… Три! Лаксан! (Прим. автора: с ударением на первый слог) – Я думала, что родится прекрасная Лаксана, – тихо призналась мужу Кана, пока фейритейловцы громко радовались новому члену гильдии и обсуждали его цвет волос и глаз, рост, вес и прочее. – А я с самого начала знал, что будет сын. Спасибо, Альберона. Это один из счастливейших дней моей жизни. – Теперь у меня три любимых мужчины, – Кана устало прикрыла глаза, не прекращая улыбаться. Но тут же распахнула их обратно – Лаксус уткнулся лбом в ее щеку, опаляя нежную кожу горячим дыханием. – Не оставляй меня больше. – Никогда. В заснеженном декабрьском городе, в душной палате лазарета, среди не унимающихся родных и друзей, они самые счастливые молодые родители маленького малыша с сапфировыми глазами и светлыми волосами. Кана первый раз увидела горячие мужские слезы Лаксуса. Лаксус впервые извинился вслух. Они больше никогда не останутся одни. Они больше никогда не будут одиноки. Впрочем, кто бы сомневался.