what do you mean, glass crumble

— Шоё. Кенма не вздыхает и не улыбается, как обычно, но выдыхает это в одно мгновение и звучит будто... рассерженно? Разочарованно — нет, это не то, кто угодно, только не Кенма, теперь-то он это знает. Недовольно — вряд ли. Скорее, будто бы как-то пусто. Шоё никогда не слышал у него такого голоса. Понимать это почти страшно. — Кенма? Что случилось? — молчание в ответ подозрительно длительное. — Ты в порядке? Или, — дыхание против воли сбивается и колено будто прошивает болью, но это от головы, Шоё знает (хотя это не делает боль хоть сколько-нибудь лучше), — Кур... — Шоё, — повторяет Кенма, и вот теперь все здесь: и недовольство, и мученическая слегка теплота, без которой этот голос, оказывается, становится почти незнакомым, и какое-то непонятное облегчение, — все, кроме пустоты. — Я даже не знаю, что сказать. Тогда не говори ничего, хотел бы ответить Шоё, но он в последнее время вообще много чего хочет сказать (если можешь смотреть на меня только так, лучше не смотри вообще, например) и понемногу привыкает молчать, потому что это совсем не то, что нужно — чаще наоборот. Сейчас тоже, конечно (да и Кенма не может не знать). — Шоё, — конечно, не может. А вот пытаться зачем-то купить немного времени — вполне; Кенма редко так делает, и Шоё кажется, что он готов ко всему, что может последовать. — Почему меня донимает Куро, которому позвонил Бокуто-сан, которого пугает состояние Кагеямы, и все трое только очень хотят узнать, жив ли ты еще? Вот именно, что кажется. Потому что — ну, точно не к этому. Шоё почему-то хочется рассмеяться. — Я даже не знаю, что сказать, — признаётся он, и вот для него эта, пусть и слегка надоевшая уже фраза — чистая правда. Хотя, пожалуй, один вопрос у него найдётся. — А что не так с Кагеямой? Он там жив? Кенма тяжело вздыхает, и Шоё честно не уверен, почему он все еще его терпит — Лев с год назад жаловался, что "Кенма-сан" слишком редко отвечает на его звонки, а чем он лучше? Да, тогда они со Львом могли бы до хрипоты спорить, кто из них лучший ас или блокирующий, только вот сейчас Шоё точно знает ответ на этот вопрос. Ничем. — Конечно, — говорит Кенма. Шоё ничем не лучше Льва, но Кенма почему-то не торопится отключаться. — Ты мог бы спросить у него сам. — Они бы тоже могли спросить у меня сами! И он прекрасно понимает, почему Кенма даже не удостаивает это ответом. Только вздыхает (опять) и произносит, устало и ровно — слишком ровно, чтобы поверить: — Куро сказал, что когда он ей позвонил, Ячи-кун плакала, Шоё. Шоё замирает. Потом понимает, что забыл, что надо дышать; делает вдох и сглатывает будто пересохшим горлом. Не надо быть особого ума, чтобы понять, к чему Кенма ведет — к тому же, Шоё ведь думал об этом. Он ведь, оказывается, даже сейчас об этом думает. — Я... тоже испугался, — на его памяти Кенма никогда не звучал так. Он не хотел быть этому причиной. — Поэтому я им скажу... — продолжает Кенма, но вдруг выдыхает и, кажется, даже хмыкает. — Хотя Куро, на самом деле, наверняка уже звонит Бокуто-сану, так что... Но, Шоё, пожалуйста, — и снова этот тон. Ему очень хочется ударить себя чем-нибудь тяжелым, только вот это все равно вряд ли поможет (три месяца назад это только все сломало). — Пожалуйста, скажи мне, что ты жив. — Я жив, — послушно повторяет за ним Шоё; резкий выдох Кенмы звучит почти оглушительно, и, видимо, это не то, чего он хотел. Но Шоё вдруг понимает, впервые за все это время, — (свет фар в глаза, белое лицо за рулем, паника и отчаянный прыжок в сторону, но это недостаточно быстро, недостаточно—) — он мог умереть. Правда, мог. Но он действительно жив. Наверно, это что-то должно значить. — Я ещё жив, Кенма, — говорит Шоё — не повторяет, нет, это даже для него звучит совсем по-другому, — и ведь это не должно быть открытием, правда? Но это оно. Как и то, что: — Волейбол не единственное, ради чего стоит жить, знаешь, — и это почти больно, да (нет — почему "почти"?). Но он мог бы притворяться, пока это не станет правдой (так там было, кажется?), только вот в его случае все намного проще: это уже правда. Осталось только ее принять. И найти свое другое "ради", конечно же. — Я-то знаю, Шоё, — говорит Кенма. Он наконец улыбается, и Шоё улыбается тоже (это оказывается намного проще, чем ему казалось). — Я лишь не был уверен, сможешь ли это понять ты. Все — даже мама, даже Нацу, — теперь смотрят на него, как на что-то, что можно лишь пожалеть; как на что-то неполноценное. Все, кроме Кенмы — и Шоё теперь знает почему, кажется (и, надо же, ему не понадобилось и двух недель). В пропущенных — шесть звонков от Кагеямы (по два на день), семь подряд от Бокуто, один от Куроо. От Кенмы — ни одного; кто угодно, только не Кенма. Все, кроме Кенмы.