Мал глоток

Цунаде оставила краснеющую перед новым кавалером Шизуне, гостеприимных девчонок, наперебой зазывающих («Думаешь, ей интересно мариноваться у тебя дома, лобастая?», «Да уж лучше, чем у тебя травиться, Ино-свинина!») к себе на ужин перед празднованием. Получила и отправила все причитающиеся открытки, проверила готовность больницы к бурному празднованию среди шиноби и скользнула за ворота, прихватив с собой чудом утаённую от зоркого глаза Шизуне и собственных азартных игрищ наличку. Хватит на пару гулянок по пути, ещё и на горячие источники останется. Дорога сама стелилась под ногами, огибая тихие рыбацкие поселения и шумные улицы красных фонарей, где девушки вились у ног седых мужчин, от глупости и безнадёги изливавших души всем, кто был готов слушать. Цунаде навещала забитые под завязку верившими в божественное снисхождение казино, распугивая знавших её в лицо владельцев. Бары радушно принимали бывшую Каге, позволяли затеряться среди толпы и слиться с ней, ощущать только горький дым в воздухе, приятно резонировавший с пустотой внутри. Но ходить вокруг да около долго у Цунаде не вышло: с горы послышался первый удар колокола, пришлось шуншином переместиться к лесу, подальше от этой суеты. Ступенька за ступенькой, вниз, к самому подножию поселения. Каждый седьмой шаг — удар колокола, на каждый десятый Цунаде перемещалась всё дальше и дальше, пока звон в её голове не стал единственным, что было слышно. Джирайя уже ждал её, недвижимый в своём маленьком алтаре. Орочимару же Цунаде заметила намного раньше, чем тот позволил. Его чакра, даже подавленная, растворившаяся среди природной, преследовала Цунаде во многих кошмарах, и теперь даже намёк на её появление заставлял ощетиниться. Вот уж кого хотелось видеть в последнюю очередь. Ещё с десяток ударов, между которыми, казалось, прошла целая вечность — и Орочимару опустился подле Цунаде на землю, чинно сложив руки на коленях и сияя доброжелательной улыбкой. Ещё моложе, чем раньше, с округлыми чертами лица, бледной кожей и струящимся шёлком волос походил скорее на юную, звонкую гейшу, чем на семидесятилетнего старика. Впрочем, не Цунаде судить его за вечное бегство от смерти: у самой в зеркале едва-едва выросшая девчонка, длинноногая и упрямая, на лице которой всё ещё можно было углядеть детскую припухлость. Чем старше, тем невиннее, словно в противовес выцветающим с возрастом глазам. Цунаде не видела, но отчётливо чувствовала глухое, закопанное змеем раздражение. На что, интересно? На себя, что поддался полумёртвым чувствам и пришёл сюда? На Цунаде, так некстати явившуюся? Ей хотелось бы думать, что-то было сожаление за добрую половину своих жизненных выборов, приведших Джирайю в могилу, а их — к его надгробию, но куда там. Орочимару уже давно вытравил из себя совесть вместе со всяким подобием на сантименты. Внутри Цунаде тоже не отзывалось никакой нежности или тоски по бывшему сокоманднику, одно глухое раздражение и немыслимое напряжение в теле: она прекрасно отдавала себе отчёт в том, рядом с кем сидела. Небольшим усилием воли она расщепила алкоголь в крови, прогнала его через печень, разгоняя муть в голове. Одно неверное движение со стороны Орочимару — и Цунаде не станет сдерживаться. Сотый удар. Задумчиво обведя край чаши кончиком пальца, Цунаде клонировала её. Орочимару сохранял бесстрастное выражение, пока она разливала терпкое саке, но всё же поджал губы, когда одна из чашек оказалась перед ним. Вторая отошла Джирайе, третью — саке едва не выливалось за края — Цунаде пригубила сама, церемонно выпрямив спину. Её не мучали видения дней юности, их шумные празднования и столь же грандиозные попойки. Призраки прошлого отступали с каждым глотком, оставляя лишь блаженную тишину в голове. Но если прикрыть глаза, всего лишь на секунду позволить себе эту непростительную слабость, можно было услышать нелепый смех и громкое «Вздрогнем!». Цунаде разомкнула веки и, даже не глядя Орочимару, синхронно подняла с ним чашки в сторону могилы. Джирайя широко улыбнулся им, как будто ничего не произошло. Церковный колокол ударил в сто восьмой раз, унося ненавистную тоску.