Мал глоток

Голова последние дни была совершенно пустая, но, когда у Цунаде получалось думать, она находила своё положение ироничным. Сила, завязанная на случайной мутации земляной и водной чакр, сила, позволившая деду покорить полмира, отголоски которой клан тщетно искал в его внуках, сейчас отзывалась в Цунаде очередным приступом рвоты. Стенки желудка сокращались, раз за разом заставляя захлёбываться рвотой вперемешку со слезами, пока последний цветок не осел в жестяной раковине. Цунаде откинула измазавшуюся в желчи надоедливую прядку назад, открыла кран и приложилась к нему, заливая пол брызгами. Лицо пылало, несмотря на общую мертвенную бледность, как пылало всякий раз, когда Дан говорил очередную смущающую глупость. От воспоминания лёгкое пронзило болью, заставив снова согнуться пополам. Ох, Дан. Когда вода перестала казаться холодной, Цунаде выключила её и осела на стоящий подле металлический же сортир: ноги совсем не держали. Ещё несколько минут потребовалось, чтобы снять тремор, пустив пару коротких импульсов чакры по мышцам рук; мистикой невозможно орудовать, если не держишь тело под контролем, а последнее, чего Цунаде хотелось — случайно покромсать желудок. Глубокий вдох — задержать дыхание — выдох. Не забывать дышать было сложно, тяжелее только вставать по утрам, выходить к коллегам и браться за работу. Какой толк от всех её навыков, если она оказалась не в силах защитить самое дорогое? Если положить руки на грудь, то за слоем жировой ткани и мышц можно было почувствовать обвивающие крепкое кольцо рёбер корни, прямые и неестественно гибкие стебли в пустотах между органами. Лепестки ласково обнимали сердце, щекотали лёгкие, и, не будь Цунаде известнейшим медиком Листа, то умерла бы ещё во время первого приступа. Но из пробитых упрямыми соцветиями стенок желудка больше не сочится кровь, и это состояние вполне можно назвать стабильным. Терпимым, но ровно до следующего раза. Дан пришёл в мысли Цунаде и эгоистично вытеснил собой всё остальное. Всё, что от неё осталось — воспоминания, пробудившие древнюю, обросшую мифами болезнь. Пора было выходить. Ночью вряд ли кто стал бы ломиться в туалет импровизированной казармы, но Орочимару спит слишком чутко, чтобы не проснуться от отсутствия её чакры. Из раковины крупными алыми лепестками-брызгами осуждающе смотрели не смытые в канализацию маки. Сейчас, отмытые от рвоты, они действительно казались обычными цветами, если не приглядываться в тёмное мясо, местами застрявшее среди корней. Сложив пару печатей огня, Цунаде уничтожает улику как любой возвращённый на родину компрометирующий свиток. По комнатке вместо желаемого дурмана расходился только запах жжёной травы. Ну да, опиум добывали совсем по-другому. В коридоре её поджидал Орочимару, как всегда хмурый, тщательно скрывающий тревогу в глазах. Цунаде заставила себя ухмыльнуться в ответ, как будто ничего не случилось, не случалось вот уже месяц, словно бы и не она это сбежала уже с пятой по счёту операции, не в силах довести её до конца. Её всё ещё ощутимо потряхивало, и Орочимару, внимательно её разглядывавший, не мог не заметить. Каждый раз, вскрывая человека, она видела кровь, себя и мертвенно бледное лицо Дана. За воспоминанием о нём неизменно следовал приступ боли, заставлявший согнуться пополам, вспарывать кожу на животе до мяса, надеясь выцарапать разрастающиеся внутри цветы. С дрожащими руками даже её гений не позволял нормально оперировать. — Я, наверное, тоже не стану засиживаться тут, — наконец, выдала Цунаде, выйдя на террасу. — Да и ты уже подлечился, можешь вернуться к работе. Орочимару только пожал плечами, и она была готова поклясться, что увидела в его взгляде разочарование. Хотя, как тут поймёшь, они вообще практически не разговаривали с тех пор, как Джирайя ушёл искать судьбу. Цунаде было почти стыдно, но война закончилась, а она совершенно не представляла, что делать дальше со никак не срастающейся дырой в груди, с дрожащими руками, со своими… Чувствами. У них не было названия, только постоянное ощущение вины за то, что сумела выжить, что ходила сейчас, позволяла себе иногда улыбаться. Цунаде уже давно перестала плакать и кричать во сне. Она просто выпадала из реальности, путая недели, часы, смены… Когда Цунаде очнулась в следующий раз, она шла по раздолбанной сельской дороге, в левой руке сжимая чужую маленькую ладошку.