Пачка сигарет

Дверь открылась. Сережа вышел из дома, чтобы вместе с пачкой захватить какой-нибудь перекус втайне от родителей. Попутно он писал своему репетитору просьбу перенести вводное занятие. Да, не очень хорошо, но папа не должен узнать, так что не страшно. Он предпочел бы обсудить все произошедшее с Антоном, нежели чем полтора часа за пять тысяч искать иксы и че-то там еще. Профиль надо было сдать, да, надо, но умение находить производную можно приобрести в любой момент. А когда в следующий раз удастся поговорить с этим опездолом - одному богу известно. Богу также было известно, что в отсутствие своего товарища Антон все-таки залез на полки с книжками. На первой - учебники, выставленные по размеру от большого по английскому к маленькому задачнику по физике. Скучно. Потом - комиксы и фигурки. Раньше их не было, должно быть, Сережа выставил их недавно. Антону все это было знакомо, но непостижимо - ведь это дорого, да и папа выкинет. Он разглядывал тупоголовых пластмассок еще несколько минут и затем уселся на стул. Так делать нельзя. Нарушать личные границы, рыться в чужих вещах, подобно отцу, пренебрегать доверием, то есть, рушить отношения - все хуйня. Но Антон пришел к этой мысли только после десяти минут как отодвинул ящик стола и стал копаться в его содержимом. Зачем ему столько ручек? Допустим, карандаши - для рисунков, но ручка она всегда одна синяя... А, нет, многие из них - черные гелевые. Сережа писал много пробников, так много и часто, что уже стал делать записи в тетради черной пастой. Антон это заметил в тетрадке по матеше - там и почерк скачет, и примеры брошены посередине, и вообще выглядит она не очень. Не удивительно, что приходится брать репетитора, и не удивительно, что перенести занятие - первая мысль при малейшей сложности в жизни. "Ну, он хотя бы готовится", - Пикули копался в содержимом ящиков в надежде найти что-то интересное, но ничего такого не было. Интересное - это какие-нибудь интимные подробности, может, дневник или там... Ну, короче что-нибудь. И ничего из этого не было в столе. Тетрадки по химии и биологии были в безупречном порядке. Их, кстати, было несколько: для конспектов, для подготовки к ЕГЭ, для олимпиадных задач, для черновиков (немножко обоссанные, но им можно) и старые с прошлых лет. Под них был выведен первый ящик сбоку. Потом - какие-то провода и ноутбук, который был положен сюда явно наспех, потом - что-то невнятное в роде бумажек, черновиков, фантиков, как будто мусорка, но вообще можно было бы складывать все в первый. А в последнем - папки, с документами и всяким говном. Антон убедился в их говняности, заглянув в каждую. И вот, все-таки, когда его настигла мысль, что он лезет не туда - в самой нижней папке. Даже не папке, а вскрытом конверте с другими конвертами. Спустя минут десять беспристрастного обыска. Это были письма. Как романтично, ебать! Естественно, писем от Сережи тут не было, но были письма ему. Их было немного, штуки три. Спросить, где на пути сейчас добытчик, было невозможно, а гадать "щас или не щас он войдет в комнату" - долго. Поэтому Пикули принялся все жадно читать. Писал Денис. Судя по адресу на конверте - еще до переезда. Больше ничего особо не ясно. Антон не стал всматриваться в печати, чтобы понять, где первое, где второе, да и Денис дат не оставил, ну как так, не мог что ли позаботиться об Антоне. Содержание первого, что увидел читатель, было очень смазливым. Представьте, что вы бы писали письмо своему возлюбленному в век переписок и телефонных звонков - вот, примерно, стиль такого текста. Почерк школьника, ходившего в качалку. Антон поморщился скудным описаниям сегодняшнего дня, тому, как сильно любят, че-то еще там, в общем, он не дочитал, и открыл второе. "Я не люблю тебя", - так оканчивался один из абзацев. Что же, трагично. Только в следующем письме уже люблю, поэтому, не зная ни контекста, ни предыстории, Антон запутался. Это сбитая хронология или эмоциональные качели? Это шаги Сережи по коридору. Не успев ничего надумать, Пикули смел все папки назад и сел ровно на стуле, повернувшись к двери. Полсекунды - и Сережа уже бросает пачку в Устимова, закрывая за собой дверь. - Я скучал, - после ироничной фразы Антон занялся вскрытием пластиковой упаковки. - Ага, - Сережа сел на кровать и протянул ему зажигалку, таким жестом разрешая закурить прямо в комнате. - А я думал. - Вау, - Пикули поставил стул к окну, открыл его и стал клацать зажигалкой, попутно выслушивая последующую речь. - Тош, - Штурхалев впервые так его назвал, взывая к вниманию. - У тебя что-то происходит, а я не знаю, что. Ты не говоришь. Не пишешь, и я не знаю, почему. Вернее, знаю - но я никогда не уверен. И я даже не знаю, где ты живешь, чтобы прийти проверить, жив ли ты там. Ну, знаешь, в окно посмотреть, горит ли свет. Ты сказал - соседка застрелилась - это правда вообще? Или предлог? - Я типа не хочу об этом говорить, - он закурил, загадочно смотря в окно. - То есть я должен сидеть и гадать? Можно немного доверия хотя бы? Ты меня выебал полчаса назад. - Меня дома бьют. Антон отвел взгляд от окна на опешившего собеседника. - Папа? - Нет, собака соседская. Конечно. - Мне жаль... - он выдержал паузу, и, не зная что обычно говорят, отчеканил нечто стандартное, поджав руки на коленях в кулаки. - Нахуй иди? Ладно, я сбежал, потому что он перерыл всю мою комнату, нашел телефон, орал, сто лет до этого бил, и каким-то чудом всем похуй, так что... Что "так что"? - он сделал затяжку, смотря уже не в окно, а в пол. - Ничего. Ну, я могу конечно пожить у тебя, но это тупо, домой не хочу. Пойду к бабушке. Но меня, наверное, там и ищут. Я не знаю, правда. Штурхалев поднялся с кровати и подошел к Антону, сидящему на стуле у окна. Он присел на корточки, чтобы сравняться взглядами, и взял его за свободную руку. Обеспокоенный и опешивший, он не знал. Ничего. Ничего не знал. Ни как себя вести, ни как помочь, ни что говорить, ни можно ли поцеловать, потрогать, подойти, помешать - ничего. Но чувствовал, что нужно побыть рядом. Что жестом можно выразить заботу. Жестом можно сказать многое. - И мне плохо каждый день, я не высыпаюсь. Так нельзя жить. Ты мне расцарапал спину, мне больно. Даже, вот, когда лежали - даже тогда уже не хорошо, настолько я устал. Хочу покоя. В тишине поток мыслей замедлился, и одна из запоздавших все-таки добежала до финишной прямой, превратившись в осознание. Всей той нелепостью, что Антон прочел в письмах и посчитал полной хуйней, он занимался сам. Сам потом и кровью вывел письмо на бумажке, сам пришил пуговицу, сам (что есть предел романтичности) сбежал к нему, когда было плохо. Значит ли это, что он осуждает себя самого? То есть, смотря на все то же самое, но со стороны и осуждающим взглядом - значит критиковать свое поведение? К ответу на этот вопрос Антон не пришел, потому что марафон из бегущих размышлений прервался бегущими слезами. Не Антона. Сережа уткнулся ему в бедро, утирая лицо от легкой неожиданности. - Епт, ты че? - Я настолько сильно не знаю, что делать, что... - Ну, не плачь, во-первых, а во-вторых - на, - Антон погладил юношу по голове, чтобы он ее поднял, и вручил сигарету. - Полегчает. Красиво плакать нельзя. Сережины щеки покраснели, нос наполнился соплями, а на лице появилась гримаса грусти. "Это он должен плакать, а не я", - стыд за эмоции пронзил грудь и выбил из него еще слезинок. Хлопая намокшими ресницами он сунул сигарету в рот и попытался затянуться. - Не плачь, - Пикули утер мокрое и кашляющее лицо рукавом. Оно отвернулось в попытке скрыть эмоции, но все и так было ясно. Быстро успокоившись, чтобы не причинять неудобств, он курил и смотрел в окно. С такого ракурса было видно только небо и небоскребы. Он протягивал руку к подоконнику, чтобы через него стряхивать пепел. Антон гладил его по голове, спокойным голосом приговаривая, что все будет хорошо. Марафон продолжился. Не будет.

***

Он целовал его руки, обхватывая ладонью запястья, прикасаясь к пальцам, выдыхая через них горячий воздух. Проводя губами вниз по венкам, он целовал каждую родинку. - Давай я схожу до дома с тобой. Парни лежали в обнимку до тех пор, пока в комнату не постучали.

***

- Мам, - Антон погладил женщину по спине, пытаясь утешить ее вопли и чуть ослабить хватку объятий, в которые она его заключила, увидев на пороге. До дома они дошли уже по темноте, шорохаясь от пьяниц и бездомных собак по обоссанным углам. Заброшка рядом с домом была особенно устрашающей: осенний ветер задувал в какую-то щель и превращался в загробное гудение. Сережа стоял на пороге, напуганный не то фигурой отца в прихожей, не то тем ужасом, который пришлось пережить по пути. - Сережа. Друг. Это его телефон, он пришел забрать, - холодно отчеканил Антон и подтолкнул его за спину, чтобы тот прошел вперед. Тут Сережа уже хоть что-то знал: он протянул отцу руку для приветствия. Ее твердо сжали на полсекунды. Отец нахмурился и ушел в другую комнату. Кажется, за три его шага. Вернувшись, он протянул десятку. - Уж хотели в розыск подать, - его тон был ледяным. Кое-кого ждут неприятности, если кое-кто уйдет, и это было всем ясно. Но никто не уходил, еще минуту четверо стояли смирно в прихожей, пока мама осматривала сына и причитала. - Спасибо. Я пойду, - Сережа достаточно помялся на месте и развернулся к двери. Антон посмотрел на него жалобным взглядом: "Не уходи". - Я сказал, что вам лучше помириться. - Помириться! - вскликнул отец, всплеснув руками по бедрам. Еще что! Вспышка гнева пресеклась легким маминым жестом - она отмахнула его рукой в сторону комнаты, как от мухи. Она проводила гостя. Пикули проскользнул в комнату и закрыл дверь. Замер в клубке под одеялом. Бубнёж родителей за стеной причинял физическую боль ушам. Его никто почему-то не трогал, но даже так было противно до дрожи. И снова вечер без единой секунды за домашкой. Антону не спалось. Вернее, он очень хотел спать, но не мог даже посметь окунуться в легкую дрёму. Иначе все его мысли затмит какое-нибудь неразумное, бессознательное видение. Какой-нибудь простой сон, в котором нет его. Нет его обесцвеченных волос и глупой улыбки. Во сне он не раскроет перед ним дверь, ничего не спрашивая. Во сне ничего не будет из того, что Антон сам для себя четко представил и вообразил во всех красках. Не будет копошения в простынях, звонких чмоканий и жаркого биения сердца. Не слышно во сне запаха его комнаты, его шеи, его волос. Не видно, как его глаза закатываются от удовольствия, как надуваются вены на руках, как пробирается кожа колющими мурашками. Раздумья скачут далеко вперед, забывая по пути проверяться на соответствие с реальностью. Вот он представляет, как на его шею давит дрожащая рука, с минуту назад выводящая формулы. Как его целуют так же, как он. Прижимают к постели, не дают сдвинуться с места. Вот, чего ты хочешь - быть слабым. Но слабым подконтрольно. Быть слабым по своей воле. Слабым, но не беспомощным. Черты любимого лица вдруг перекрывает не воображение, а воспоминание. Когда жмут не к мягкой постели, а к холодной стене. Не ласковой ладонью, а жесткой рукой. Не ради удовлетворения, а ради наказания. Антону не спалось. Он не умеет проявлять любовь. Он может только давить на жалость и на горло. Кусаться, драться, ругаться и снова прибегать, когда успокоится. Что-то от матери, что-то от отца. И ничего от себя.

***

Сережа тоже не мог заснуть. Но не потому что утопал в мечтах, а потому что нужно было учиться. За столом в его голове промелькнула мысль, что это нужно не его родителям, а ему самому. Вот так вот. В пятиминутном перерыве на чай Штурхалев ни на секунду не отлип от телефона: он читал сообщения от Антона. С телефона сестры писать неудобно. Маленький, много ошибок и опечаток. Стукнуло глубоко за полночь, но трое не спали. Двое учились, один - учился общаться. - Отдай, я гдз открою, - девочка шепнула сидящему на полу Антону. Ну, как учились. Кто как мог. Штурхалев вздохнул. Придется вернуться к уравнениям. Тревога не унималась, а пока выводишь цифры и буквы - места для переживаниям в голове не найдется никогда. Тем более, когда у тебя это получается: символ за символом, и ты уже как будто умнее, чем был пару мгновений назад, а значит - лучше, как человек. Или нет. Сережа запнулся на примере и сразу же взял себя в руки. Нельзя при первой трудности сразу лезть в телефон за утешением, как те самые недоучки из обычных школ, ведь он сам отменил репетитора. Теперь сиди расхлебывай. Сам. Где там твои тетрадки? Достань и посмотри, как решать. Ой. Кажется, кто-то в них рылся. Почему конверт с его письмами лежит не там, где надо? - Блять.