100-процентно натуральный продукт.

— Осторожнее, пап! Там.., — испуганно вопит подросток, почти подрываясь с заднего сидения автомобиля. Фраза обрывается. Мальчик лишь успевает машинально зажмуриться и закрыть лицо руками. Машину со свистом заносит по скользкой от мокрого снега дороге на встречную полосу. Мчащийся поток с огромной силой врезается в вылетевший на дорогу спортивный автомобиль, не успев затормозить или хотя бы попытаться свернуть. Оглушающий грохот смешивается с бесполезными сигналами машин, и уже через несколько секунд на дороге образуется большой замес. — Двое погибших и 5 раненых, — хладнокровно сообщает голос в рацию под вой сирен и оживлённые разговоры людей вокруг, пока сотрудники полиции и скорой помощи работали на месте, ведя следствие и погружая раненных по машинам. — Разбита голова, сломаны обе ноги и правая рука. Сильный удар о лобовое стекло и перелом шеи. Пока всё. Остальных везут.       Вы же когда-нибудь задумывались о своей смерти? Или, наверняка, предполагали, как это произойдет. Это может быть авария, в случае чего вы лишь невинная жертва обстоятельств. Суицид, например. В принципе, немалая вероятность такого конца, учитывая огромное количество стресса в нашей жизни, с которым не каждый умеет справляться, верно? Возможно, убийство. Ужасное, несправедливое и жестокое. Соглашусь, не такая большая вероятность, если сравнивать с первым и вторым случаями, но всё же. Сто пятьдесят тысяч человек погибают за один день, почему бы и не убийство? Мы ведь говорим условно. А теперь, отбрасывая всякие условности и «возможно». Одна из самых непредсказуемых вещей на нашей планете — смерть. И даже зная этот очевидный факт, каждый из нас боится конца. Как бы сильно человек не ненавидел свою жизнь, как бы глубоко не утопал в проблемах и самобичевании, даже самый отчаянный суицидник всё равно в душе имеет, пусть и совсем тусклый, но хоть какой-то луч надежды на лучшее. Хотя бы какое-то малейшее желание к жизни. Ведь конец — это страшный тупик, неизбежная безысходность и ничего. Или…       Что такое кома? Что люди чувствуют, находясь в коме? В самых глубоких стадиях данного нарушения пациента просто невозможно разбудить или заставить хоть как-то отреагировать на внешние воздействия. Человек словно отключается от жизни — отсутствуют рефлексы, зрачки сужаются и не реагируют на воздействие светом, тело не реагирует на боль. Похоже чем-то на депрессию, правда? — Мм, — щурясь и моргая хрипит Юнги, усиленно пытаясь привыкнуть к свету. — Мин Юнги, — будто заколдованная, произносит медсестра, с интересом заглядывая в прищур зеленоватых глаз, — ты очнулся… Юнги хмурит темные брови и, вопреки неконтролируемой слабости, пытается подняться с больничной койки, но всё, на что его хватает — приподнять голову и лечь обратно на мягкую и за долгое время надоевшую подушку. Парню требуется пара минут, чтобы догадаться, что он в больнице. Мятноволосому подростку хотелось бы знать, как и почему он здесь оказался, но по какой-то причине не получается вымолвить и слова. Язык совсем не двигается и парень снова проваливается в сон.

***

— Что за чушь, ты издеваешься надо мной? — Темноволосый паренёк явно негодует и вследствие утомительного разговора уже ощутимо раздражён. — Нет, это ты надо мной издеваешься. Мой сын идиот, раз учится в одном из самых лучших университетов города, получает такое образование, дополнительно занимается с преподавателями и умудряется зарабатывать такие низкие баллы! Думаешь, я дурак? Хотя даже дураку ясно, что все мои деньги за твое образование летят на ветер. Да, Чонгуки, я обзвонил твоих репетиторов и, как ни странно, знаешь что? Абсолютно каждый сказал, что «Ой, а ваш сын передал нам, что вы отменили репетиторство, разве нет?». Скажи-ка мне, сынок, когда это я успел отменить?! — мистер Чон четко надиктовывает, словно заученный текст, и деланно переигрывает, где надо. Его голос звучит страшно озлобленно. Местами приходится отодвигать телефон от уха, дабы не получать дискомфорт от слишком хорошо передаваемого гаджетом звука. Чонгук знает: это один из редких случаев (произошедший снова по его вине), когда отец так сильно зол и даже значительно повышает тон. Речь звучит очень резко, а местами бьёт, словно пощёчина. Радует только то, что разговор отец затеял по телефону, а не при личной встрече. Ведь небось иначе пришлось бы получать настоящие удары. Но и сейчас ничего хорошего Чону-младшему лучше не ждать. — Чонгук, ну сколько можно, я правда устал. Ты понимаешь, что мне и без тебя проблем хватает? Я редко тебя наказывал, надеясь на твоё благоразумие, но мои надежды не оправдались. Наоборот, мне иногда кажется, словно с каждым годом твоё, когда-то отличное, воспитание значительно ухудшается, Чонгук. Мне надоело постоянно спорить с тобой, поэтому я решил предпринять какие-то меры, согласно которым ты остаёшься без машины и всяких «непонятно для чего» расходов. — Да ладно, пап, я всё понял, — успокаивается юноша, замолкая на короткие пару секунд, и тут же по-детски нагло стонет. — Но лишить меня машины и ограничить мой бюджет? Ты серьёзно? — Чон Чонгук, — отец делает тяжелый глубокий вздох, выдыхая шумно, устало пыхтя, норовя снова сорваться на крик. Но, вопреки всем ожиданиям и заранее закатившимся глазам Чонгука, отцовский голос далее звучит более спокойно, свидетельствуя о том, что злость, уже в который раз, сменяется едким разочарованием. — По-моему я уже ясно выразился. Надеюсь, мне не нужно напоминать тебе, что сегодня ты идёшь на учёбу. Я отключаюсь. — Бе-бе-бе, — с детской злостью язвит Чонгук, прекрасно зная, что отец уже повесил трубку. А иначе бы не язвил. Ведь пусть Чонгук и похож на несмышленыша или проблемного подростка с переходным возрастом, он всё же где-то глубоко и отдалённо понимает, что виноват он сам. Данная реакция в качестве наглой язвительности привита Чонгуку, как защитная реакция. К сожалению, он из тех, кому крайне трудно признавать свои ошибки и вину.       Чонгук отбрасывает телефон на другую часть кровати, а следом слышит, как предмет, проскальзывая по белоснежной шёлковой простыне, с грохотом приземляется на пол, заставляя Чонгука невольно нахмуриться и раздражённо прикрыть глаза, мысленно ругая себя за собственную неаккуратность. На самом деле, уже чёрт с ним с телефоном, потому что мысли Чона постепенно заполняются грозовыми тучами размышлений. Например, о том, как он будет добираться до универа без машины. Он бы, конечно, мог без ведома отца съездить на своем авто, ведь ключи еще при нём, но что-то подсказывает, что кончится это все не очень весело. Неужто, Его Высочеству, Чон Чонгуку, на общественном транспорте влачиться? Не у всех его друзей в таком возрасте есть машина и вообще права. Ну, а те, у кого есть — не самая желаемая и приятная компания сейчас (ну или не только сейчас). По мнению брюнета, у таких, как он, всегда есть и были друзья-фальшивки. Если выразиться излюбленным термином самого Чонгука, то более точно получится «никчёмный надоедливый мусор». Можно сказать, таковые занимают большую часть его окружения, а настоящих друзей по пальцам пересчитать. Видимо все же придется влачиться на автобусе. Властвующая лень внутри парня силится и давит на Чонгука, ловчится опустить тяжелые веки и позволить провалиться в чинное царство сна, кутая красивое тело в кокон пухового одеяла. Но совесть, оказывается существующая где-то глубоко-глубоко внутри, в недрах Чонгуковой души, решает пробудиться и заставить этого ребёнка посетить университет, к слову, впервые за две недели. Таким образом, спустя долгие пятнадцать минут прохладного душа, мокрая мускулистая туша в серых боксерах лениво шлёпает босыми ногами по холодному полу, попутно натягивая тёмные джинсы, что так туго налазят на влажное тело. Чонгук останавливается напротив большого зеркала в коридоре, застегивая пуговицу на штанах и довольно рассматривая свое отражение. Ему безусловно нравится то, что он видит. Этот парень никогда не имел низкую самооценку, всегда работая над собой, уделяя особое внимание своему внешнему виду. Чонгук стоит так около пяти минут с белой толстовкой в руках, совсем не торопясь надевать её, наслаждаясь блужданиями сквозняка на ещё мокрой коже. Ничего свежее и свободнее Чон никогда не испытывал.       Потратив время на бесполезные занятия, вроде самолюбования и прогулки по улице, темноволосый благополучно опаздывает на тридцать минут. Чонгук лениво вваливается в аудиторию, а настроение отчего-то такое умиротворенное и довольное, словно парень совсем недавно затянулся свежей самокруткой марихуаны. Но на самом деле так влияет на него солнечная погода, которой Чон сполна успел насладиться во время прогулки. — О! Чон Чонгук? Какая честь увидеть вас сегодня на своей лекции! — Театрально удивляется пофессор Ли Сумин, прервав свое повествование, которое, к слову, воспринимается лишь парой тройкой человек с передних парт. — Ну что уж поделать? Простуда она такая, — Чонгук пожимает плечами с лукавой ухмылкой на губах и удаляется в глубь аудитории, поднимаясь на последние ряды. — А чего так? Раз уж такой праздник, садись-ка на первую парту, вот здесь свободно, — профессор указывает рукой на свободное место и бубнит что-то вроде «давай-давай» в ответ на чонгуково недовольное мычание.       Брюнет, хоть поначалу и протестовал, но все же лениво проследовал вниз по ступеням на первую, как и сказал преподаватель, парту; даже на сказанное место сел. Чонгук находится на ближней парте впервые за все года обучения в университете, и это настолько непривычно, в новинку. Всё так близко, словно в метре, на расстоянии вытянутой руки. Парень с минуту, словно идиот, крутится и разглядывает пространство вокруг, будто действительно курнул чего-нибудь перед началом пар, пока прогуливался до учебного заведения. Взгляд плавно проскальзывает по спящему рядом парню и останавливается. А Чонгук снова недоумевает. Несмотря на свое редкое посещения универа, он прекрасно знает, какой Ли Сумин - «старый презерватив в очках». И непонятно с кого больше удивляться: парня, что решил заснуть на лекции Сумина или же с самого препода, который со всей своей вредностью позволяет сейчас это делать. Но шок сходит на нет, когда Чонгук мельком осматривает черты лица спящего. Слегка вьющиеся светлые волосы, веером рассыпающиеся по парте, тонкие пальцы-щупальцы, длинные ресницы, тенями спадающие на кожу цвета карамели с молоком, аккуратные губы причудливой формы, а самое милое — маленькие родинки точно под глазом, на кончике ровного носа, губе, а также еще две на щеке и мизинце. Прямо внеземное чудо какое-то. Тот сопит и, кажется, даже что-то бормочет, видя весьма занятный сон, судя по «замолчи, я не собираюсь целоваться с тобой» — единственное, что разобрал Чон из всего тихого бреда, что бубнит этот спящий парень. Темноволосый тихонько хихикает, наблюдая за такой картиной перед собой. И впрямь чудо какое-то. Брюнет аккуратно тянется к пеналу незнакомца и, нагло пошарив, достает из него простой карандаш. Конечно, Чонгук взял бы и свой карандаш, но за отсутствием пенала и вообще тетрадей, ничего лучше не придумывает. Детская, подавляющая поток смеха, улыбка расплывается по лицу Гука, когда он всовывает карандаш в ноздрю спящего, а затем и еще один в другую. «Пранкер» успевает наскоро сфотографировать свое «творение» перед тем, как это самое «творение» просыпается и из его носа поочередно вылетает сначала один, а следом другой карандаш. Сонное чудо недоуменно разглядывает свои карандаши на полу, и поднимает нахмуренный от непонимания взор на Чонгука, точно смотря прямо в глаза. Темноволосый идиот продолжает по-глупому улыбаться, и как-то сквозь сдерживаемый смех шепчет: — Почему это ты не собираешься со мной целоваться? — Чонгук старается смеяться максимально тихо, но получается громче, чем нужно. Он ловит укоризненный взор от преподавателя, который не останавливаясь продолжает вести лекцию; только тогда брюнет затихает. — Совсем идиот? — разбуженный парень наконец раздраженно шепчет что-то более или менее внятное и, кажется, окончательно просыпается, обиженно оттопыривая нижнюю губу, протирая глаза длинными тонкими пальцами. Вроде бы оскорбление, но прозвучало совсем беззлобно. Скорее устало. — Почему этот старик позволяет тебе спать? Что ты такого сделал для него? Эй, можешь поделиться со мной, если это что-то приличное, — прикрыв рот ладонью в целях направить звук в сторону своего соседа, шепчет Чонгук, уже черт знает, какую по счету глупость за сегодняшнее утро. Светловолосый закатывает свои большие глаза под прекрасный аккомпанемент тяжелого вздоха с характерным «аргх» и, нагло превращая повисший вопрос в риторический, отводит безразличный взгляд в сторону окна, за которым слепит яркое солнце; даже сквозь закрытую форточку можно услышать ласковое щебетание различных птиц, правда смешиваемое с не очень ласковым щебетанием лектора. Парень молчит, прикрыв глаза и подставляя лицо под лучи солнца, частично наслаждаясь балаганом весенних «певцов» по ту сторону, на улице. До сих пор ощущая на себе выжидающий взгляд чёрных, ни для кого непонятных и беспричинно сияющих глаз, студент нехотя отрывается от лучей света, попадая в холодную тень, к Чонгуку, с тем же безразличным взором. Его образ навевает кое-что королевское. От него прёт невероятной статью, но вместе с тем и отчужденностью, одиночеством, некой нечитаемой загадкой, которую Чонгуку непременно нужно разгадать. — Ты и взаправду идиот, раз не знаешь, что у Сумина зрение плюс семь. Он первые парты в упор не видит, — Чонгук получает ответ от холодного "королевского мальчика" и понимающе протягивает «о-о, ясно», а потом и вовсе молчит до конца пары, плавая в своих мыслях, действительно размышляя о чем-то, только не о лекции. Словно это лишь фоновый звук, какая-то колыбельная. И ведь удивительно — в сон тянет зыбучими песками, ничего не попишешь.       Вместе со звонком поток студентов «выползает» из аудитории; кто-то, сонно потирая глаза и зевая, а кто-то совсем оживленно, наверное скорее сбегая. Чонгук не торопится от слова совсем. Неясно: это из-за своего чересчур расслабленного, еще сонного, состояния или за компанию со своим забавным соседом по парте. — Эй, Тэхён! Тэхён оппа! — кричит какая-то девчонка, возможно когда-то клеящаяся к Чонгуку, он на самом деле не особо помнит, но факт того, что её лицо определённо выглядит знакомым не тонко намекает на то, что видятся они не впервые.       С помощью незамысловатых вычислений Чонгук соображает, что обращается девушка к его, не так давно спящему, нерасторопному соседу, ведь в кабинете всего трое. Преподавателя зовут Сумин, его самого зовут Чонгук, значит этот парень точно Тэхён. Да, бинго. Чонгук прямо блещет своим исключительным талантом рассуждать. Пусть и не очень быстро. Вместе с пониманием этого, приходит и мысль о том, что девчонка может являться потенциальной пассией нового знакомого. Брюнет удивлен тем фактом, что Тэхен, ну никак не похожий на типичного бабника, встречается с такой, до смешного очевидной, пустышкой. И это оказывается для Чонгука куда интереснее, чем следовало бы. Он ведет себя не иначе, как кот, учуявший пленительный запах мяса.

***

      Утро в больнице по-нудному ужасно. Абсолютно всё одно и то же. Не то, чтобы Юнги любитель приключений и вкуса острых впечатлений, но валяться в уже ненавистной койке, проходить те же неприятные процедуры, пялиться во все тот же белый потолок, которой, к несчастью, так и нависает твердо, не норовя свалиться от скуки и придавить к чертям. «Смертельная скука» — прекрасное словосочетание, Юнги думает, что сейчас оно подходит, как никогда и никуда еще не подходило. Словно создано было здесь, оказавшимся в таких же условиях человеком, что и он. Самая прекрасная кончина главного героя такого печального «кино» — всецело двинуться; возможно тогда было бы не так скучно? По крайней мере по мнению светловолосого, хоть он и твердо знает, что свихнуться ему просто не дадут. Ведь, «боже, чёртов психолог-задолбыш» заинтересован в жизни Мина гораздо сильнее, нежели сам парень. Он так долго говорит, вкалывает в вены, втирает под кожу, малыми глотками вдыхает в полузадушенное тело веру в то, что жизнь — это что-то ценное, что тут уже просто невозможно не захотеть жить или, как в случае с Юнги, хотя бы существовать.       С тех пор, как подросток оклемался после комы и узнал о том, что его отец всё ещё пребывает в коме, ему предоставили личного психиатра, на самом деле он психолог, да и вообще старшеклассник, хотя кому тут какая разница, если в принципе и этот вполне неплох. — Эй, как там Вас, медсестра? В какой палате мой отец? — Слишком прямолинейно. Говорит то, что его интересует без лишней, по мнению Мина, фильтрации слов. Всё в его стиле. — О, — спохватилась молодая девушка, резко отвлекшаяся от какого-то важного дела, кажется она работала с капельницей, — слушай, как твоё самочувствие? У тебя не болит голова или может быть что-нибудь еще? — Она напряжённо мельтешит вокруг парня, имитируя внезапно важную проверку температуры. — Я в норме, — бубнит Мин Юнги и, находя поведение медсестры, имя которой он за неделю не удосужился запомнить, подозрительным, сразу же вернулся к интересующей теме. — Так что… Где родители? Вы, кажется, говорили мне, что скоро я смогу заглянуть к ним. Ну, и? — Погоди немного, кое-что важное, я… Я скоро вернусь, ладно? — совсем не дожидаясь ответа, медсестра мигом удаляется из палаты, по счастливой случайности, не опрокинув капельницу и какие-то важные приборы с кучей проводков. «Что это нахрен, было?» — так и неозвученный вопрос.       Проходит около пятнадцати минут, прежде чем в палату воровато заглядывает парень, которого Юнги уже видел ранее. Лицо определенно знакомое, он замечал его несколько раз мелькающим мимо его палаты, через окно, выходящее в холл больничного крыла. Мин не запомнил бы его, ведь он каждый день видит мелькающих врачей через это самое окно, если бы странный парень не останавливался временами возле его палаты, наблюдая за Юнги во время прочтения книги. Конечно, светловолосый делал невозмутимый вид, словно бы и нет никакого жуткого парня, который твердо стоит столбом и с м о т р и т. Вообще странно, что здесь есть кому-то дело до Юна. — Господи, нет, он совсем не выглядит психоватым, конечно нет, — думается Мину, плавающему в своих мыслях под нечитаемым натиском взора рыжеволосого парня. — Хотя нет, всё-таки чую, экий припизднутый малый. — Эй, как там тебя, прикрой-ка жалюзи, ладно? Пожалуйста, — добавляет Юнги, будто бы это сделает его просьбу вежливее. Несмотря на такую наглость, сосед по палате громко цокает и лениво «сползает» с койки, двигаясь к окну. Вообще-то в остальное время Юнги даже не замечает присутствия своего соседа, но это и понятно, ведь этот парень не отличался особой коммуникативной активностью и чрезмерной громкостью. Тем более после первого неудачного диалога с Юнги и вовсе бросил эти попытки заговорить. В целом, спать по ночам (на самом деле бывает и днем, учитывая потребность светловолосого во сне) не мешает, волне чистоплотен, не воняет и не мусорит. Более, чем нормально. Странный парень, неожиданно для Мина, не сбегает, как делал это обычно. Жалюзи задвигаются прямо перед его лицом. — Ну и чудик. Твой знакомый? Часто он тут гуляет, — вдруг спрашивает сосед светловолосого, с еле заметной усмешкой, как бы намекая на что-то, понятное только ему одному. — Чего? — непринужденно отрываясь от книги, Юнги поднимает взгляд, немного ошалев от того, насколько неожиданно незнакомо звучит собственный голос. — М, нет, странные фрики не в моем вкусе… И, эй, тебя это тоже касается, так что не мешай-ка мне, ладушки? Прерывая ответную реакцию соседа , в то же мгновение в палату залетает рыжеволосый сталкер, а халат его развевается от сквозняка, как у супергероя, правда скорее похож он на хоббита. И — что самое удивительное — вид у него такой невозмутимый, будто это вовсе и не он «по-маньячному» пялился из коридора в их больничную комнату. Мин навскидку прикидывает, что парень года на два младше его самого, из-за чего врачебный халат с длинными рукавами смотрится весьма даже нелепо. Он довольно уверенный для сталкера, даже симпатичный. Ему к лицу рыжий. Кажется, это лучшее сочетание со странным лисьим прищуром. — Ты? — почти озадаченно спрашивает Юнги, но звучит скорее недоверчиво. — Ага, — прежде усмехаясь говорит рыжик и плюхается прямо на стул рядом — Ну, как ты? — Неплохо, знаешь, нормально. Хотя ты ведь должен быть вроде как в курсе. Почти каждый день за мной пялишь, — Мин говорит нисколько не злобно, даже без малейшей толики презрения. Как обычно сплошной скептицизм. — Напрягаешь.       Паренёк жмет плечами, продолжая ухмыляться таким образом, будто бы это Юнги какой-то странный. Хитро однако, так что образ лиса складывается всё отчетливее. Проходит некоторое немое мгновение, прежде чем светловолосый видит, как улыбка превращается в обреченную или даже печальную. Младший протягивает руки и подаётся вперед, оборачивая шею утешающим «шарфом» из своих недлинных конечностей. Вся эта картина в голове Юнги никак не воспринимается мозгом. Только сердцебиение напротив говорит о том, что момент реален. — Юнги, мне жаль, мне очень жаль, — разрывая тишину вторит парень, обхватывая и успокаивающе поглаживая затылок больного. — Это ужасно, я знаю. Твой отец, он еще в коме, Юнги. Я уверен, что он тоже сильный, как и ты, он справится, ты ведь знаешь? Промелькнули несколько секунд, дающие Юнги время на осознание. Мин все еще сомневается в правдивости чужих слов, но все равно чувствует раскаленные, обжигающие бледную кожу, словно лава, слёзы. Маленькими ручьями они растекаются по щекам и тонкой шее, заканчивая свой путь, впечатавшись в наволочку и легкую ткань докторского халата. Руки цепляются за эту тонкую материю, как цеплялся бы тонущий в океане за спасательный круг. Лицо застывает в немом шоке. Все происходит настолько быстро, что даже толком не успевает уложиться в голове. Эмоции сейчас реагируют быстрее, чем мозг, что довольно несвойственно для Юнги.