100-процентно натуральный продукт.

      — Знаешь, Мин Юнги, — задумчиво начинает психолог, уводя сопровождаемый мягкой улыбкой взгляд в окно, — а ведь ты так изменился с нашего первого сеанса.       — Айщ, Пак, я ненавижу, когда ты называешь это сеансом, ты же знаешь, — недовольно сморщившись ругается Юнги, нарушая атмосферу великой встречи мудрого сенсея и его ученика. Словно бы сцена из Черепашек Ниндзя. Хотя лицо его выглядит скорее мило, нежели устрашающе. Затем он продолжает, но уже беззлобно, насмешливо, переиграно, пародируя интонацию своего психолога:        — Знаешь, Пак Чимин, а ведь ты выглядишь так тупо. Ну в самом деле, прекращай уже мудрствовать, недозрелый Сплинтер.       — Юнги-я! Я младше всего на два года, и я твой психолог!       Чимин в кресле разворачивается к собеседнику лицом, привычно дует губы, складывая руки на груди, — погоди, это ты меня сейчас крысой назвал что ли? — Ты насмотрелся мультиков, Чимин-щи.       «Излюбленная» тема возраста периодически посещает их беседы, а заканчивается это всё смеющимся Юнги и надутым Чимином.       — Эй, просто факт того, что какой-то подросток, младше меня, является моим личным психологом, коробит мое эго. Тебе бы стоило привыкнуть за эти полгода… — бубнит Юнги, немного посмеиваясь.       Их «сеансы» давно перестали быть чем-то серьёзным, обретая атмосферу дружеских бесед с шутками и повседневными обсуждениями здоровья Юнги, погоды, учёбы младшего, иногда и старшего. Находясь в больнице, Юнги общался так непринужденно только с Паком. Сначала лишь потому, что приходилось - как никак психолог, пусть и студент, но врач. Затем, в силу оправки ментального здоровья, в силу того, что привык, или же в силу полных надежды глаз напротив, Мин точно не уверен, посещать сеансы он стал на порядок, то и два, охотнее. Ледяная глыба льда с затуманенным рассудком плавно растапливалась, растекаясь, превращаясь в воду, и испаряясь. Так Юнги стал улыбаться. Улыбка расцветала на его лице вместе с весной. Впервые Чимин увидел её лишь спустя тяжелых три месяца с их встречи, когда отец Мина наконец вышел из комы. В тот день Юнги улыбался так, что, казалось, ему мышцы сведёт, а он так и застынет с этой широкой глупой улыбкой. Хотя, на самом деле, нельзя сказать, что Чимину бы не понравилось видеть эту картину на его лице каждый чёртов день. Потому что, Господи, ему идёт эта робкая, несмелая, тёплая улыбка. Первое время, видя всегда мрачного Юнги, Чимин даже думал о том, что улыбка на лице Мина будет выглядеть так же неуместно, как летний снег. Сплошной оксюморон.       С тех пор Пак даже позволяет пустить в свою сторону пару шуток, лишь бы видеть задорного Мин Юнги каждый день. Пусть вообще-то это и не входит в его профессиональные обязанности. Это входит в обязанности друга.       — Эй, а как давно ты вообще в клинике отца работаешь? Тебе ведь всего семнадцать, — раньше Юнги задавался этим вопросом, но не так, чтобы это волновало его. И всё-таки сейчас любопытство берёт верх.       — Я устроился сюда за месяц до того, как ты попал в больницу. Ну и ты первый мой «постоянный клиент», — с иронией отвечает Пак, и затем черты лица его еле заметно грустнеют, но даже так это не ускользает от Мина. — А вообще-то у нас осталось около пяти сеансов. Твое здоровье полностью пришло в норму.       Казалось бы, отличная новость для больного, но как бы там ни было, Юнги не рад. Звучит очень уж трагично — «последние сеансы».

***

      Веселые птичьи симфонии вперемешку с песней капели — по-настоящему самый приятный будильник; конечно же, если это всё сопровождается солнечными геометрическими узорами, пробивающимися сквозь полупрозрачный тонкий тюль, заполняющими светом всю комнату. Для такого погодозависимого человека, как, например, Чонгук, пробуждение становится не просто удачным, а вызывающим желание выпрыгнуть из-под одеяла, станцевать что-нибудь эдакое так, как никто и никогда не танцует, а затем открыть настежь окно и заорать, что есть мочи, от радости. Но Чонгук, в силу хоть какой-то своей адекватности и зрелости, ограничивается довольными «потягушками» и виляющей бодрой походкой прямиком до ванной.       На дворе уже тёплый апрель, осторожно предвещающий отдалённым звоном капели о впереди машущем ярком лете. Погода по-настоящему передает краски и запахи распустившихся цветов и, покрывающей зелёной травой всё вокруг, весны. Гуляющий в волосах и кронах высоких деревьев ветер уже совсем почти тёплый, больше не пробирает до дрожи и не обжигает морозцем мягкую кожу; невольно толкает на то, чтобы задержаться на прогулке. Но Чонгук во второй раз на подобную хитрость не ведётся, так что благополучно является в институт к первой паре, имея в запасе не больше семи минут. Отходя от ряда железных шкафчиков, вливаясь в поток самых разнообразных студентов, брюнет ощущает опустившиеся на его плечи тёплые руки, потому сразу же разворачивается, и даже как-то с опаской.       — Хосок, — на выдохе произносит Чонгук облегчённо, чем малость смешит друга, — не мог бы ты перестать так подкрадываться сзади?       — Уо, ты такой пугливый, — с ухмылкой удивляется Хосок и брутально закидывает руку на плечо темноволосого, так и не ответив на вопрос.       Студенты с утра — это те ещё зомби, трудно отличить от оригинала. Чонгуку думается, неужто он выглядит так же ужасно? Рассуждения в голове прерываются, а потому так и не сводятся к какому-то выводу. Среди шумной толпы, проходящей вдоль коридора нужного этажа, брюнет замечает знакомую макушку со светлыми слегка вьющимися волосами, из-за чего немного тормозит в попытке разглядеть зацепивший силуэт; тогда-то сомнений не остается. Окружённый этой серой сонной толпой он особенно выделяется, создавая заметный контраст, выглядя невообразимо патетично, статно, даже возвышенно.       — Доброе утро, Ваше Величество, — тихо бросив в сторону под гул учащихся и, наверное, очень интересную историю Хосока, ухмыляется Чонгук, глядя прямо в глаза парню напротив, будто бы сверху вниз, затем уже игнорируя последовавший длинный острый, словно катана, рассекающий пополам взгляд в спину.       Лекции по каким-то причинам тянутся долго, монотонно, оттого даже раздражающе и словно бы бесконечно. Или так кажется только Чонгуку. Ещё и Сокджин сегодня, на удивление, молчаливый. Трудно признать, но оказывается без его болтовни куда скучнее. И если так подумать, то это просто идеальная обстановка для того, чтобы, наконец, взяться за учебу, наверстать упущенное, да хотя бы вслушаться во все эти скучные бормотания лектора и что-нибудь постараться понять, но как бы Чонгук ни пытался, всё тщетно. Пропустив все азы и основной материал, он просто не понимает ничего от слова совсем, потому и отсиживать пары становится в разы труднее. Только Чонгук собирается выпустить новую порцию обреченного вздоха, как звучит спасательный звонок, ласкающий слух и обрушивающий с плеч гору, вдыхающий в размякшее на парте тело жизненно необходимый кислород. Чонгук почти встает с места, когда до него доносится голос старосты, и он со злостью обратно впечатывается в ненавистный и неудобный деревянный стул.       — Уделите мне немного времени, студенты, — завладев желаемым вниманием, участник студсовета слегка откашливается и продолжает: — как вам всем известно, ежегодно в нашем университете проходит весенний фестиваль. Естественно и этот год не является исключением. Итак, студенческий совет набирает активистов для реализации нашего фестиваля. Есть желающие?       Тишина затягивается, на секунду разрываясь тяжелым вздохом старосты, который, проходясь по всем скользящим скептическим взглядом, обречённо добавляет:       — Особо полезные активисты вынуждены будут пропускать некоторые лекции…       Желающих образовалось тут же прилично. Прямо-таки лес рук, только без сарказма, в действительности. В их числе оказался и Чонгук, конечно же. Ведь участвовать в дурацком фестивале куда лучше, чем просиживать здесь свои дорогие и классные штаны. А на осуждающий взгляд Сокджина, так и говорящий «ЛОДЫРЬ», Чонгук лишь жмёт плечами, самодовольно ухмыляясь.       — Что ж, отличненько. Встреча совета состоится сегодня в 16:00, так что я жду вас в кабинете сразу после этой пары, спасибо, — заключает парень и удаляется из аудитории.       Чонгук довольно потягивается, а вслед облегчённо выдыхает, немного расслабившись на стуле, пока к его парте не подходит Сокджин.       — Чонгук. Фестиваль? Серьёзно что ли? — широкоплечий парень складывает руки на груди и скептично выгибает правую бровь.       — Ну да. А что ты мне предлагаешь? — Брюнет вопросительно разводит руки, а затем, вставая, продолжает: — Я не хочу тухнуть на парах, Джин, тем более ты ведь тоже вступил в этот идиотский совет, так что будем вместе «развлекаться».       — Зуб даю, будешь в роли клоуна на входе. Ну знаешь, шарики там раздавать и всё такое.., — идя вдоль коридора, смеётся Сокджин громким писком, эхом раздающимся по полупустому месту, и ударяющимся о бетонные высокие стены.       Чонгук молчит и лишь слегка ухмыляется, потому что на самом деле ему всё равно, какую роль он будет исполнять. Пусть главную, пусть роль всеобщего посмешища, — это неважно, лишь бы не роль студента, сидящего на скучных парах.       Тени от оконных рам играются на его лице, переливаясь с лучами солнца, заставляя обоих брюнетов слегка щуриться. Они доходят до кабинета студсовета в уютной тишине, иногда разрывающейся шутками от Джина и его же смехом. Парни осторожно стучатся в нужную с лёгкостью найденную дверь и, услышав одобрительное «входите», проникают в помещение.       — Так вот.., — продолжает староста студсовета Пак Богом, вспоминая на чем остановился перед тем, как его прервали. — У нас есть несколько кружков для фестиваля, а именно: СМИ, Оформительный, Бухгалтерия, Театральный, Кружок по еде и кафе, а также кружок по костюмам. Сейчас все запишитесь в желаемый кружок. Вам вкратце все расскажут ответственные за эти кружки. После этого договоритесь на первую встречу, а уже затем можете быть свободны.       Брюнет вообще ничего не выкупает на протяжении долгих пятнадцати минут, пока ответственный театрального кружка, в который Чонугк вступил, основываясь на том, что в нём можно меньше всего напрягаться, не решает представиться. Знакомый голос рывком вытягивает из бессмысленных раздумий:       — Привет всем, я ответственный за театральный кружок весеннего фестиваля. Меня зовут Ким Тэхён. Приятно с вами познакомиться, — светловолосый парень дружелюбно улыбается или, скорее, ухмыляется, выглядя также пафосно, как и обычно. Даже его спокойный баритон под стать королевскому. Чонгук уверен — если бы голос можно было ощутить, то голос Тэхёна беспрекословно осязался бы дорогим бордовым бархатом на коже.       Тэхён пробегается взглядом по всем стоящим перед ним студентам и сталкивается со знакомым взором чёрных глаз, смотрящих все также, с тем же необъяснимым блеском. Дружелюбная улыбка сползает, а лицо вдруг делается слегка ошеломлённым, но лишь на секунду, потому эта деталь ускользает от всех. Отходя от ступора, парень любезно приглашает всех сесть в круг и обсудить некоторые детали. Таким образом обсуждения затягиваются на час, за который Чонгук успевает достаточно понаблюдать за невозмутимым Тэхёном, что сидел напротив и не бросил в его сторону ни одного взгляда.       — Да ладно, давайте Белоснежку оставим. По-моему это классно, — перекрикивает слабый шум разговоров Ли Киён в попытках закончить затянувшуюся дискуссию по выбору постановки. — Мне кажется Чонгук идеально подойдет на главную роль принца, а?       — Белоснежка значит? — Задумчиво произносит Тэхён, смотря наконец на Чонгука, чьё лицо буквально умоляет отвергнуть эту ужасную идею. Ким дьявольски ухмыляется и выносит вердикт. — А что? Действительно неплохая идея. Раз уж у нас так много парней, можно и Белоснежку поставить. Тогда я распечатаю сценарий к следующей встрече и распределим остальным роли. Я скажу кружку по костюмам тему. Тогда на сегодня всё, отлично потрудились. Увидимся в конце недели на следующей встрече.       Чонгук обречённо вздыхает и разваливается на стуле, складываясь пополам, кладя корпус на колени таким образом, что становится похож на уставший бутерброд. Сокджин, пятнадцати минутами ранее закончив собрание кружка СМИ, в который действительно хотел вступить, в отличие от друга, дожидается Чонгука и они снова идут по коридору, вдоль больших окон, из которых уже более тускло светит солнце, отдаваясь более оранжевым оттенком на стенах здания, предвещая о скором закате. В это время лучи вечернего солнца особенно красиво выглядят на коже, они более плавно ложатся, превращая натуральный тон в красивый персиковый оттенок. Чонгук, пропав в своих мыслях, словно забывшись вовсе, поднимает руку и, под действием крайней сосредоточенности даже приоткрывает рот, разглядывая свое запястье, облекаемое солнечным светом.       — Можешь себе вообразить? Они хотят, чтобы я стоял в роли клоуна у входа. Видите ли я такой смешной. Я знаю, что у меня хорошее чувство юмора, но я бы не хотел занимать такую роль. Нужно было вступать в театральный с тобой. Тогда бы играл принца в вашем спектакле, держу пари, — ругается Джин, экспрессивно размахивая руками в воздухе под стать обиженному ребёнку.       — Сейчас ты больше сгодишься на роль Ворчуна, — ухмыляется Гук, уже пропуская мимо ушей очередную порцию недовольства и обращая взор в окно, откуда виднеется институтский двор.       Чон Чонгук вдруг подрывается с места и бежит со всех ног по направлению к выходу, слыша вслед выкрикивания Сокджина. Брюнет несётся со всех ног, почти сбивая всех на своём пути. Он перепрыгивает через турникет на входе и вываливается из здания, оказываясь на улице. Затем Гук идёт уже шагом, переводя дыхание. Темноволосый делает последний заключительный глубокий вдох и наконец окликает светловолосого парня впереди.       — Ким Тэхён? — как бы удивленно спрашивает Чонгук и подходит к парню, минуя ворота института.       — Ты бежал? — выгибая от какого-то скептического удивления бровь, спрашивает Тэхён.       — Что? А… Нет, просто увидел тебя, когда выходил из института, — с лукавой улыбкой отвечает Чонгук и почесывает затылок.       Еще слегка сбитое, глубокое дыхание и порозовевшие от бега щеки не ускользают от Тэхёна, поэтому в ответ брюнету он лишь ухмыляется многозначно и ничего больше не говорит. Спустя пять минут банальной беседы, Чонгук достает из переднего кармана своих идеально на нём сидящих чёрных брюк пачку сигарет и выуживает из неё последнюю.       — Ты что, куришь? Что за марка? Дай посмотрю, — невзначай бросает Тэхён и бесцеремонно выхватывает из рук Гука сигарету ещё до того, как тот успевает её зажечь.       Хоть и на упаковке ясно написано «Marlboro», странное любопытство Тэхёна никак не смущает Чонгука. Тэ увлечённо рассматривает сигарету в своих руках, словно малый ребенок игрушку. И кто бы мог подумать, что оранжевые лучи солнца, пробивающиеся сквозь кроны листвы, будут так плавно и мягко ложиться на прекрасную молочно-карамельную кожу, приятно отсвечивая бронзовым бликом, обволакивая гладкую кожу нежным цветом идентичным персиковому плоду. Чон невольно залипает на все эти игры ветра в светлой шевелюре и лучи солнца на статном профиле, заставляя сердце прокручивать безумные кульбиты и увеличивать производительность своего пульса. Он почти было проговаривает название фирмы, когда Тэхён, повертев фильтр сигареты в руках, надламывает ее и роняет на асфальт. Светловолосый с детским задором пускает смешок сквозь квадратную улыбку и отбегает от Чонгука на безопасное расстояние, а затем и вовсе смеясь убегает от брюнета, крича вслед что-то вроде «курить плохо, Чон Чонгук». Ошеломленный парень удивленно усмехается и бредёт на остановку, в который раз проваливаясь в рассуждения и мысли, даже не обращая внимания на музыку, играющую в его наушниках. Ким Тэхён намного интереснее, чем Чонгук мог себе вообразить. И интерес этот отнюдь не обычный. При воспоминании задорной ребячьей улыбки и глубокого шёлкового смеха, темноволосый по-смешному ухмыляется, стоя в переполненном автобусе, забывая даже о том, что вокруг него есть пассажиры. Любой когда-нибудь ловил себя на глупой усмешке от воспоминаний чего-либо в общественном месте. На самом деле со стороны такое наблюдать весьма забавно.